Читать книгу - "Сын помещика 17 - Никита Васильевич Семин"

Между мной и ближайшими мужиками было три шага, которые они одолеют за пару секунд, или того меньше. Мне оставался выбор: или пытаться вновь стрелять в воздух, или бежать, или… опустить револьвер и бить на поражение.

Глава 19

19 февраля 1860 года

Петровск

Три шага. Столько было между мной и первым мужиком, когда я понял, что второй раз испугать их выстрелом в воздух не выйдет. Первый гром они уже пережили и теперь знали, что за ним ничего не следует.

Убежать я бы уже не успел. За спиной стояла церковь, но двери в ней закрыты, да и до них не меньше десяти метров. Хуже того — убежать, значит показать страх перед этой толпой, а того, кто боится, люди не слушают. Плюс — справа и слева от помоста были люди, которые могли броситься наперерез.

Выходит, либо сдаться на милость толпе — но тогда меня в лучшем случае побьют, а то ведь могут в порыве ярости и вообще убить! Либо… стрелять уже наверняка. Но я выбрал третий вариант.

Я опустил ствол. Но целиться стал не в людей, а в снег перед ними, в серую от сапог полосу между помостом и первым рядом.

Грохнуло, и снег в трех шагах взвился белой пылью. Кто-то впереди вскрикнул коротко и высоко, совсем не по-мужски, и те, кто шел на меня, разом сбавили шаг. Еще бы! Когда грохочет выстрел, а перед тобой взметается земля, ощущения совсем иные, чем если пуля уйдет в небеса. Я видел, как рыжий мужик в испуге отшатнулся назад, на подпирающие его тела других людей.

Остальные мужики тоже остановились, но не отступили. Еще мгновение, и кто-нибудь крикнул бы, что не попаду, что пули беречь надо, и все пошло бы сначала.

Я выстрелил еще раз. И сразу третий.

Второй ком снега взлетел правее, третий ударил в мешанину следов у самых валенок переднего мужика. И площадь остановилась. Не притихла, как после первого выстрела, а именно остановилась, будто у всех разом кончился разгон. Кто-то присел, кто-то попятился на соседа, и вся эта трехсотголовая масса качнулась назад.

Но был один, который не попятился.

Парень в чужом тулупе, безусый, с тем злым восторгом в лице, который я успел разглядеть еще до выстрелов, и который и кричал «бей его». Он не поддался общему натиску толпы, уж не знаю почему, и в итоге оказался на ее переднем крае. Тулуп был ему велик, ворот отставал от шеи, и в этой ширине он казался чуть ли не подростком, хотя им не был.

Я поднял револьвер и навел ствол на него.

— На всех пуль не хватит? — спросил я, и голос вышел ровным, хотя в горле пересохло. — На тебя хватит.

Злорадство в его глазах сменилось страхом. Парень оглянулся, ища за спиной поддержку, и в этом движении было столько растерянности, что я на миг почти пожалел его. Вот только никто не стремился его защитить. Кто-то еще и подтолкнул парня в спину, из-за чего он рефлекторно сделал шаг вперед.

На таком расстоянии промахнуться было бы стыдно. Я целился не в грудь и не в голову. В плечо, туда, где чужой тулуп отходит от тела и под ним угадывается рука. Все как на тренировках.

Выстрел.

Парня развернуло и согнуло. Он сделал два шага в сторону, будто налетел в темноте на что-то невидимое, упал на колено, потом на бок. Левая рука осталась под туловищем, правая шарила по снегу. Тулуп на плече потемнел, и потемнел быстро, пятном, которое на глазах расползалось.

Секунду на площади было тихо так, что я услышал, как у меня звенит в ушах.

А потом закричали.

Баба с ребенком под шалью, та, что пришла к торговым рядам, увидела кровь и заголосила на всю площадь, высоко и страшно:

— Убили! Православные, убили!

Ее выкрик тут же подхватили другие бабы, что стояли ближе всего, а за ними и остальные испуганно загомонили. Толпу стала охватывать паника. Мужики, что стояли ближе, шарахнулись, и один упал на спину, запнувшись о чужие ноги.

Я поднял револьвер выше, чтобы его было видно всем, и крикнул так, чтобы перекрыть и бабу, и начинающийся рев:

— Стой! Слушать меня! Всякий, кто станет подстрекать к бунту и расправе, будет уничтожен на месте! Того, кто идет домой, я не трону, а того, кто зовет бить, положу здесь же!

Я не стал говорить, сколько в барабане осталось патронов. Знал, что немного, и что об этом им знать не следует.

Толпа побежала. Не вся сразу и не в одну сторону, а как вода, что растекается по столу: сначала рванули передние, за ними задние, еще не понимая, отчего бегут, и через полминуты передо мной были только спины, полы тулупов, платки, брошенные у рядов санки и поднятая этим бегом снежная муть.

И в этой суматохе я увидел, как к раненому уже бегут двое.

Один постарше, бородатый, в сером тулупе, другой совсем молодой. Они подхватили его под руки и потянули вверх, и раненый застонал, подался вперед, уперся ладонью в снег. Живой. Значит, попал не смертельно.

— Тихон! — крикнул я, и голос сорвался на хрип. — Держи его! Не дай унести!

Тихон стоял у помоста, я видел его белые от мороза брови и то, как он оглядывается на меня, не понимая, что ему делать: бежать куда-то, чтобы и ему не досталось, или все же остаться со мной. Но все происходило так быстро, что выбрать он не успел, а тут и команда от меня поступила. И Тихон пошел по привычному пути — подчинился, устремившись к раненому парню.

Я поднял револьвер и навел его на тех, кто пришел к раненому на помощь.

— Оставьте его и идите, — сказал я. — Тронете, и я стреляю. И пойдете у меня в ответе за него как соучастники.

Бородатый обернулся. Лицо у него было в красных пятнах, и глаза были злые. Но не потому, что я барин, а потому что мешал сделать доброе дело — помочь пострадавшему.

— Барин, он же помрет тут, — сказал он.

— Не помрет. Я прослежу за этим. Идите.

Молодой отступил первым. Раненый осел, и Тихон успел подхватить его под мышки, не дал удариться затылком о наст. Бородатый еще постоял, глядя на меня и тяжело дыша, потом плюнул в снег и