Читать книгу - "Сын помещика 17 - Никита Васильевич Семин"

чтобы я пострадал. Уж не знаю, насколько сильно. Рассчитывал ли тот, кто нанял Степана, что меня убьют? И что было бы тогда? В уезде бы такой шум поднялся, что на всю губернию или даже страну вой был! Солдат бы нагнали, и всех мужиков стали бы опрашивать, да с пристрастием — кто кричал, что кричали, кто первым на помост взобрался. Только если бы потом этого Степана укрыть решили или и вовсе — в канаву труп его скинуть, чтобы концы обрубить — тогда бы у полиции могло не выйти узнать, случайно все произошло или намеренно бунт поднимали. Но могли и на случайность все списать. Ведь Олешкин меня предупреждал перенести выступление? Предупреждал. Я сам его не послушал. Получается, все списали бы на мою юность и горячность. И неумение с толпой говорить. Тогда бы да — никого из помещиков к ответу бы не привели. И что бы получил тот, кто все это затеял?

«Мою отставку, — понял я. — Я мешаю и сильно. Но ведь должны понимать местные помещики, что я — лишь проводник воли императора? Уберут меня, так придет другой. Или план был многоступенчатый, чтобы дискредитировать саму идею моей реформы? И потом пошли бы иные шаги? Или… тот кто нанял Степана — тоже лишь исполнитель? И меня хотели убрать, чтобы другого поставить? Более сговорчивого, который бы по бумаге реформу ввел, а по факту — сделал бы все, чтобы мужика ущемить, а помещикам побольше прав оставить?»

Мыслей у меня крутилось много, но сейчас не до них. Парню нужна более квалифицированная помощь, или кровью истечет и потом уж точно ничего не скажет.

Я встал с табурета. Тихон все еще держал ладонь на повязке, будто без этого кровь могла пойти снова.

— Отче, надо к лекарю его везти, — кивнул я на парня. — Иначе прямо здесь скоро отпевать будете.

Степан от этих слов вздрогнул испуганно. Матфей лишь посмотрел на Ануфрия, и дьячок тут же убежал, чтобы сани для перевозки подготовить, да лекаря найти.

И пока ждали врача, я думал, что делать дальше. Безусловно надо писать в Саратов великому князю о происшествии. Но пока письмо будет идти, а потом ответ, любые улики могут уже подчистить. Да взять хотя бы этого Степана! Он ведь свидетель, который к тому же заговорил. Его надо под охрану брать, но вот вопрос — а стоит ли доверять местному исправнику? Догадывался ли он, что на площади меня ждет? Или лишь предполагал? Я помню его взгляд, когда мы расставались. Олешкин показался мне человеком обстоятельным, у таких людей все под контролем всегда находится. И если он догадывался, то почему не предупредил? Чего-то боится? Почему он только предложил мне перенести свое выступление, а не сказал напрямую — что у него есть подозрения о возможных провокациях? Вопросов множество и потому доверия у меня сейчас нет даже к капитану. Получается, что и охранять тогда Степана лучше мне самому, это в моих интересах.

Тут дверь в церковь открылась, отрывая меня от тяжких мыслей. Я уж думал, что это Ануфрий с лекарем вернулся, но оказалось, что я ошибся. Это был другой человек, однако, вполне мне знакомый.

Глава 20

19 февраля 1860 года

Петровск

Дверь отворилась, и в церковь вместе с Петром Петровичем втянуло облако морозного пара. Он вошел быстро, будто боялся опоздать, и остановился у порога. С шапки его и с плеч сыпалась снежная пыль, брови заиндевели, тетрадь он держал под мышкой, а рукавицы зажал в горсти. За ним потянуло холодом и мокрым сукном.

— Роман Сергеевич, рад, что вы в порядке! — облегченно выдохнул зашедший в церковь Семенов. Но тут же нахмурился. — Роман Сергеевич, нам нужно серьезно поговорить.

При этом Петр Петрович выразительно посмотрел на остальных, намекая, что разговор нам предстоит без лишних ушей. У стены все так же жались друг к другу две старухи, а Матфей сидел на краю скамьи, держа руки на коленях, и смотрел на вошедшего без всякого удивления.

— Тихон, присмотри за ним, — кивнул я на Степана, гадая, что мне хочет сказать Семенов? Отчитывать будет?

Тихон поднял на меня глаза и снова положил ладонь на повязку, не споря, хотя было видно, что он устал уже сидеть в неудобной позе. Степан лежал на скамье и дышал часто, короткими глотками.

Мы вышли из церкви на морозный воздух. После храма мороз взял за щеки сразу, будто кто-то провел по лицу горстью снега. Слегка поежившись под налетевшим порывом ветра, я с ожиданием посмотрел на мужчину.

Площадь была пуста. Помост из трех досок так и лежал на козлах, и на досках темнел след от моих сапог. У торговых рядов переминалась брошенная лошадь с задранной оглоблей, кто-то обронил рукавицу, и она так и лежала на снегу, растопырив пальцы. Ветер нес по площади сухую снежную пыль, и следы, что оставили здесь три сотни человек, уже заплывали. У крыльца, где мы несли Степана, на снегу еще виднелись красные капли, темные, как сургуч. В ушах у меня до сих пор звенело, а правая рука пахла порохом.

— Роман, — перешел на «ты» Семенов. — Ты же понимаешь, что о произошедшем нужно немедленно доложить в Саратов Его Высочеству?

Сказал он это тихо, будто нас могли подслушать, и покосился на церковные двери.

— Прекрасно понимаю, — хмуро кивнул я.

— Но речь не только об этом. Когда ты стал стрелять, я понял, что нужно звать помощь и нанял мальчишку, который должен принести записку капитану Олешкину. Мальчишка из лавки, шустрый, я ему пятак дал и велел бежать без оглядки. Думаю, он уже успел до него добежать и скоро тот прибудет. Но сейчас я в сомнениях — не поторопился ли?

Я с удивлением посмотрел на Семенова. И тот стал объяснять, почему так думает. Говорил он быстро, короткими фразами, как писал в свою тетрадь, и все это время перекладывал рукавицы из руки в руку.

— Я ведь видел, кто пытался этого раненого подстрекателя спасти. Ну и пошел тихонько за ними, будто тоже вместе с остальными спасаюсь бегством. Этот бородатый мужик с молодым парнем потом разделились. Бородатый какую-то девочку на руки подхватил, которую чуть не затоптали, и понес ее домой. Потому я за младшим парнем пошел. Было мне интересно — куда он двинется. Будто под руку меня кто толкнул. И не