Читать книгу - "Сын помещика 17 - Никита Васильевич Семин"

Я держал ствол на них, пока они не скрылись за торговыми рядами.

Оглянулся. Площадь пустела очень быстро, как всегда бывает, когда в дело вступает страх. Последние спины исчезали в переулках, кто-то тащил за руку ребенка, у рядов стояла брошенная лошадь с задранной оглоблей, и снежная муть, поднятая бегом, еще висела в воздухе, оседая на бревнах. Петра Петровича у лавки уже не было. То ли убежал со всеми, то ли его унесло вместе с толпой.

Через десять минут на площади не осталось никого, кроме нас.

Я опустил руку и только тут почувствовал, что она дрожит. Не от холода. От пережитого стресса и чувства, что я находился буквально на волосок от смерти. Во рту было сухо, будто я не в зимнем Петровске, а в жаркой пустыне.

Матфей стоял у церковной стены. Шапку он где-то потерял, и седые волосы прилипли к вискам. Он смотрел не на меня, а на парня у моих ног, и лицо у него было не испуганное, а как у человека, который видит то, чего не ждал увидеть в своем приходе.

— В церковь его, — сказал он вдруг, и голос у него оказался тверже, чем я ждал. — Ануфрий! Воду и полотно. Живо.

Дьячок, молодой парень с жидкой бородкой, отлепился от стены, где стоял, прижавшись к ней, и побежал к дверям, смешно подбрасывая полы подрясника.

Мы несли раненого вдвоем с Тихоном. Он был тяжелый, тяжелее, чем казался, и все время сползал, оставляя на снегу красные капли, оставляя за собой дорожку из следов. На крыльце парень опять застонал и сказал что-то неразборчивое, кажется, просил пить.

В церкви было холодно и пахло воском и пылью. Свечей у образов горело немного. Две старухи у стены так и остались там, прижавшись друг к другу, и крестились, глядя, как мы проходим.

Дьячок уже тащил скамью. Мы положили парня у стены, и Матфей сам, кряхтя, опустился на колени, снял тулуп с парня с одной стороны и разрезал ножом рукав его рубахи, а я увидел его плечо: мясо было разорвано, и кровь шла сильно, но не толчками, а ручейком — ровно и густо. Похоже, артерию не задел, так что есть шанс, что выживет.

Я знал из той жизни, что венозное кровотечение можно остановить повязкой. Вот было бы артериальное, то без жгута бы мы не обошлись, да и куда его лучше накладывать в данном случае, я не знаю. Однако повязка должна быть тугая. Поэтому я взял у дьячка чистую холстину, сложил вчетверо и прижал к ране.

— Держи, — сказал я Тихону. — Изо всех сил, и не отпускай, даже если скажет, что больно.

Тихон кивнул и надавил так, что у него самого побелели пальцы. Парень замычал и дернулся, а Матфей придержал его за здоровое плечо, читая что-то тихо себе под нос, наверное, молился.

Ануфрий же убежал еще за тканью, чтобы привязать наложенную холстину.

— Пить, — попросил парень, собравшись с силами.

— Нельзя, — ответил я. — Дотерпи.

Кровь проступила через холстину, но уже не так скоро, и через несколько минут перестала набухать. Дьячок вернулся с новым полотном, уже более узким, и мы примотали холстину к плечу и завязали так, чтобы держалось крепко.

Парень лежал на скамье, белый, с закушенной губой, и смотрел не на нас, а в потолок, где над иконой висела паутина.

Я подтащил к скамье табурет и сел.

— Теперь говори, — сказал я. — Сами до этого додумались или кто надоумил?

Он долго молчал. Смотрел в потолок, и кадык у него ходил вверх-вниз, будто он все время собирался что-то проглотить.

— Сам, — сказал наконец.

— Как звать?

— Степан.

— Степан, — я наклонился ближе. — Скажи мне, Степан, чем я тебе не угодил? Я тебя не бил, не грабил, твоей земли не отнимал, я тебя впервые в жизни вижу. А ты шел на меня с толпой и кричал бить. Не бока мне хотел помять, а убить, и грех на душу взять.

Он повернул голову и посмотрел на меня. Глаза у него были мутные от боли, но упрямые.

— Не убивать, — сказал он. — Не хотел я убивать, только бока намять.

Я чуть не рассмеялся.

— Камнями кидаться — это не убивать? А если бы они мне в голову попали? И лежал бы я тут, остывая, а вас потом всех бы нашли городовые и казнили за убийство дворянина.

— Бока бы помяли, — повторил он упрямо. — И все.

— За что?

Он опять замолчал, и я видел, как он подбирает слова, будто их у него было мало и все они были тяжелые.

— А за то, — сказал он, — что ваши бьют. За провинность, за недоимку, а то и просто так, для потехи. Идет барин по двору, а Трофима за бороду тянет, чтобы другие видели, кто здесь хозяин. У нас в вотчине так было, — он сглотнул. — Я в город ушел пару лет назад, думал, здесь легче. Но ниче не поменялось — смотрите на нас, как на вошь. И все время обмануть да зажать плату за работу норовите. Вот злость во мне и накопилась. А тут — вы стоите, и городовых рядом нема. Еще и болтаете так, будто вы — Иисус спустившийся к нам облагодетельствовать. Но при этом — долг, выкуп…

— Бока мне, значит, за Трофима.

— А тебе-то что, — ощерился он вдруг, и в голосе мелькнула та самая злость, что была на площади. — Малохольный? Боишься честной драки? Бока бы у тебя потом зажили. У нас вот не заживают — не успевают.

Я почувствовал, как во мне поднимается то, чего я не хотел показывать при Матфее. Мне хотелось взять его за ворот рубахи и сказать, что моих боков ему никто не давал, что раз он такой злой, то пусть на тех дворянах, что иным бока мнут, свою злость вымещает. Но потом понял, что толку от этого нет. Для такого, как этот Степан, все дворяне на одно лицо.

— Он ведь мог и невинных пострелять, — вдруг заметил Матфей. Он сидел на краю скамьи, держа руки на коленях, и говорил тихо, но так, что его слышали все, кто был в церкви. — Ты к тому людей звал, Степан. Ты кричал, что у