Читать книгу - "Сын помещика 17 - Никита Васильевич Семин"

Уже язык смозолил, говоря одно и то же.

— Стало быть, не даром, — подытожил он.

— Не даром. И я им это сам скажу, в глаза. Пусть лучше сейчас услышат от меня, чем завтра от кучера.

Матфей посмотрел на меня внимательнее, словно делая переоценку увиденного ранее. Затем его лицо разгладилось, и он кивнул.

— Ладно. Сейчас попрошу послушников, чтобы людей собрали. Пойдемте пока, чай попьем. И вот что, Роман Сергеевич: когда станут кричать, а кричать будут, вы не горячитесь и не перебивайте. Дайте им выкричаться, они к тому непривычны.

О том, что люди собрались и ждут, нам сообщили через час. Я вышел на крыльцо и остановился. Пока мы пили чай, площадь успела наполниться. Не вся, пожалуй, на треть, а то и больше. Стояли кучками, как всегда стоят в деревне: свои со своими, впереди бородатые мужики в тулупах, за ними бабы с платками, накинутыми поверх шалей, сбоку ребятишки, которых никто не прогонял. Дальше, у торговых рядов, виднелись санки приезжих и лошади, укрытые попонами, а вдоль забора топтались те, кто пришел из деревень, и их было больше всего. Как и предупреждал Олешкин, городовых нигде видно не было. Ну и ладно, не им мне сейчас речь толкать.

У церковной стены дьячок с церковным сторожем уже сколачивали помост: положили две доски на козлы, притащили третью из церковного сарая и пристукивали ее обухом, чтобы села плотнее. Помост вышел низкий, всего в две ступени, и это было к лучшему: с низкого лучше видно лица.

Петр Петрович стоял у лавки, с тетрадью, и на меня не смотрел. Он пришел, как и обещал, сторонним зрителем, и от этого мне стало спокойнее.

Матфей поднялся на помост первым. Шапку он снял и держал в руке, и от этого его седые волосы на морозе словно бы посеребрились еще сильнее. Площадь притихла не сразу, а сначала по центру, будто тишина шла от середины до заборов.

— Православные, — заговорил он, и голос у него оказался куда крепче, чем в церкви. — Государь наш, Александр Николаевич, волю крестьянам объявил. Указ о том в Сенате подписан, и привезен к нам дворянином Романом Сергеевичем Винокуровым, который эту волю для вас в бумагах и расписал. Слушайте его, как слушали бы меня, и не перебивайте до конца. После спрашивайте сколько хотите, а до конца молчите.

Он обернулся ко мне и кивнул, и я шагнул на доски, чувствуя, как они пружинят под ногами.

Передо мной стояло человек триста, может, больше, и все смотрели на меня, и ни одно лицо не было мне знакомо.

Я снял шапку, потому что с непокрытой головой говорить честнее, и положил ее на доски у ног. Немного помолчал, собираясь с мыслями. Все же это только второе мое выступление перед толпой, все еще нервничаю, хоть и меньше, чем в первый раз. Тишина стояла такая, что было слышно, как у кого-то в задних рядах скрипит снег под валенком.

— Слушайте, — начал я. — Государь велел объявить вам волю. Не с будущей весны и не с нового года, а с этого дня. Крепостным ты больше не зовешься, барин тебя продать не может, на поселение сослать не может, в солдаты за недоимки не сдаст. Дети твои, которые теперь родятся, родятся вольными.

Я говорил и смотрел по лицам, и лица были разные. Старики слушали насупясь, будто боятся поверить. Бабы переглядывались. Молодые, что стояли ближе к забору, подались вперед.

— Двор и дом остаются за вами, — продолжал я. — Но надел, коли он помещику принадлежит по бумаге, так за ним и остается, и пахать на нем более нельзя. Кроме того за волю положен выкуп. Он будет не по счету барина, а по общей оценке, одна цена на всех, и ее разложат по годам. Платить будете из заработка, который получать станете в артелях, а взыскивать то станет казна.

— А сколько? — крикнули из середины. — Сколько со двора?

— Не со двора, а с души. С того, кто и сейчас оброк платит или барщиной отрабатывает. Каждого волостные управы впишут в книгу, и каждый увидит — сколько он должен и сколько ему отрабатывать. Я не стану сейчас называть цифр, потому что вам проще будет поверить, когда сами все увидите, написанное на бумаге.

Кто-то в задних рядах сказал что-то коротко и зло. Я не разобрал, но по тому, как вокруг него закивали, понял: это про деньги.

— Работать будете в артели, — повторил я громче. — В какой — сами выбираете. Старшего себе тоже выберете сами, паи вам распишут в книге, и заработок разделят по паям. В артели пойдут бывшие дворовые, ремесленники, плотники, бурлаки, все, кто раньше числился в крепости. Заработок в артели и есть тот источник, из которого вы погасите выкуп и будете кормить семью.

Я говорил еще про уездную комиссию, про волостные управы, про то, что каждый лист с умениями и паями подписывает сам человек, а не приказчик за него. Говорил про то, что артель можно сменить, что долг с тобой не прирастает к месту, как раньше прирастал к барину. И все это время площадь слушала так, как я не слышал еще никогда. Молча. Ловили каждое слово, и в этом молчании было больше, чем в любом крике: они не спорили, они считали.

А когда я кончил, начались шепотки. Сперва в задних рядах, потом ближе, и через полминуты вся площадь гудела вполголоса, будто ветер прошел по сухой траве. Я не спешил покидать помост, ожидая вопросов, чтобы сразу на них ответить или подсказать, у кого люди смогут получить ответы. Да и мой быстрый уход могли счесть за бегство.

Из толпы вышел мужик лет сорока пяти, в тулупе, перетянутом веревкой, с рыжей бородой, и вышел не к помосту, а на два шага вперед от своих, чтобы все видели, что он говорит за них.

— Дозволь спросить, барин, — сказал он спокойно, без злобы, от чего его голос звучал веско. — Вот ты говоришь, воля. А надела меня почему лишают? Я барщину отдавал, как положено, три дня в неделю, и не жаловался. Но и свою землю имел, у меня дед ее корчевал, и отец на ней спину гнул, и я гнул. Теперь я без земли