Читать книгу - "Тревожная жизнь. Дефицит и потери в революционной России - Уильям Розенберг"

наблюдалась наиболее высокая концентрация квалифицированных промышленных рабочих, например в Выборгском районе Петрограда. Несмотря на суровую цензуру, все большую популярность получали массовые дешевые газеты «Маленькая газета» и «Копейка», расходившиеся тиражом до 50 тыс. экземпляров в день. Редакторы «Маленькой газеты» подавали на рассмотрение в цензуру только заметки о войне. Они все чаще защищали интересы рабочих, изображая их как жертв эксплуатации со стороны жестокого заводского начальства, которое стало врагом газеты. Когда «Маленькую газету» закрыли в апреле, вместо нее сразу же был начат выпуск «Новой маленькой газеты»[512]. Возможно, отчасти под ее влиянием рабочие прониклись уверенностью в том, что угрозу отправить на фронт целые цеха было легче высказать, чем осуществить, с учетом последствий такой меры для военной промышленности. Около 4 тыс. рабочих Николаевского военного завода явно без всякой опаски объявили забастовку. Они требовали повышения заработной платы, которое, по словам властей, обошлось бы фирме в сумму, равную ее прибыли за 2 года, и могло бы привести к отправке бастующих на фронт[513]. Обозленные рабочие крупного казенного оружейного комплекса в Туле настаивали на 75-процентном повышении зарплаты. Они требовали также увольнения нескольких управляющих и улучшения условий труда. В ответ на короткую незаконную забастовку тульский губернатор дал обещание позволить выборному рабочему комитету предъявить свои требования правлению завода, вызванному из Петрограда. Затем работа снова ненадолго остановилась, на этот раз под антивоенными лозунгами[514].

В Петрограде с аналогичными требованиями начали выступать рабочие большого Путиловского завода. В начале февраля 1916 года на нем так стремительно началась забастовка, что у заводской администрации даже не было времени подумать об уступках. Вместо этого управляющий завода отставной генерал-майор А. П. Меллер получил от Военного министерства разрешение вывесить объявление с угрозой полной милитаризации завода и немедленной отправки в армию бастующих рабочих, освобожденных от призыва. Было схвачено несколько «агитаторов», однако конфликт еще больше обострился, когда 9 февраля, в день открытия новой сессии Думы, для замены рабочих на завод была доставлена группа немецких военнопленных[515]. После нескольких месяцев колебаний и по настоянию владельцев завода правительство формально забрало гигантский завод в секвестр с тем, чтобы обеспечить на нем порядок и гарантировать его безостановочную работу. Несмотря на то что министр финансов Барк предупреждал об опасностях, подстерегающих на «скользкой дорожке» тотального огосударствления промышленности, Штюрмер полагал, что теперь удастся более эффективно подавлять рабочие волнения. Почти три недели спустя рабочие заводов Л. М. Эриксона и Г. А. Лесснера — и мужчины и женщины — вышли на Сампсониевский проспект в Выборгском районе под пение «Марсельезы». Когда полиция схватила одну из женщин, некий «молодой человек» из толпы открыл стрельбу из браунинга, ранив одного из полицейских. Согласно полицейскому донесению, кто-то из толпы крикнул: «Вот как надо спасать наших девушек!»[516]

Все эти события выдвигали на передний план дилеммы политической тактики. Как умеренные, так и консервативные либералы из числа кадетов, депутатов Думы и прочих кругов оставались решительными приверженцами «революции сверху», но она казалась все более призрачной. Милюков, председатель ЦК кадетской партии, в январе 1916 года отправился в Москву на совещание представителей Союза городов. Он хотел смягчить радикальные настроения своих московских коллег по партии, находящихся на левом фланге, Н. И. Астрова и М. В. Челнокова, требовавших отставки правительства в полном составе. (Милюков, по сообщению полицейского осведомителя, говорил своим коллегам, что резолюции съезда Союза могут послужить «искрой, от которой возникнет большой пожар», и о сильной угрозе социальной стабильности[517].) Вместе с большинством в ЦК партии он полагал, что для получения правительством ответственных и компетентных министров, необходимых для эффективного управления страной, и ради сохранения шанса на историческую эволюцию России в сторону полноценной конституционной монархии требуется санкция самого царя. В этом убеждении их решительно поддерживал председатель Думы Родзянко.

Но в самом ли деле наилучший способ приведения к власти ответственного правительства заключался в сотрудничестве с более правыми группами в составе думского Прогрессивного блока и коллективных требованиях реформ? Милюков выражал оптимизм, но был осторожен. В том случае, если режим не сменит курс, он был готов к дальнейшей мобилизации Прогрессивного блока, особенно в печати, где можно было разоблачать изъяны царского режима. Подобно другим, Милюков, до конца своих дней испытывавший чувство вины и горе, вызванные гибелью на фронте летом 1915 года его сына Николая, которого он сам призывал идти в армию добровольцем, был возмущен спекуляцией и жаждой наживы, ставшими едва ли не повсеместными в русских коммерческих кругах, особенно в банках. Он требовал самых решительных мер против тех, кого поймали на этом, настаивал на введении военно-полевых судов для представителей российской правящей элиты[518].

В 1916 году Астров, Некрасов и многие либералы-кадеты из провинции стали еще решительней выступать за тактический союз с либералами из числа социал-демократов. Они были не против того, чтобы давить на царя посредством Прогрессивного блока, но осторожно относились к слишком тесному сотрудничеству с более консервативными фигурами и социальными группами, которое могло лишить их широкой поддержки даже со стороны российской интеллигенции, их естественной социальной опоры, не говоря уже о подавляющем большинстве рабочих и крестьян[519]. Меньшевики и прочие социал-демократы ощущали все более сильное давление со стороны большевиков и меньшевиков-интернационалистов, требовавших от них выступлений против «империалистической войны», и не собирались компрометировать себя каким-либо сотрудничеством с российской «буржуазией». Возможно, в текущих обстоятельствах думская меньшевистская фракция во главе с Чхеидзе была более склонна к тактическому альянсу с либералами, но ее положение усугублял публичный раскол между рабочими, выступавшими против участия в работе в ВПК, и теми, кто был готов к такому участию. Чхеидзе, по уверению «Промышленной России», утверждал, что страна может теперь быть спасена от краха лишь в том случае, если сам народ возьмет ее судьбу в свои руки[520]. Чтобы Прогрессивный блок мог получить более широкую общественную поддержку, меньшевики хотели исключить из его состава правых. Некоторые левые либералы были с ними согласны. На царя следовало давить агитационной литературой и мобилизацией народного сопротивления посредством бойкотов, политических забастовок и организованных демонстраций — при том что все это не было законным.

На VI съезде кадетской партии с участием 210 делегатов, собравшемся в самый разгар думских дебатов, левые кадеты из Москвы и губерний требовали от партии поворота к более решительной борьбе с режимом. Некоторые едко критиковали Милюкова за его умеренность. ЦК и думская фракция были «с одной стороны, а страна — с другой». Утверждалось, что партийные лидеры «не чувствуют ту боль, которую испытывает страна», и это было очевидно делегатам из губерний. Кроме того, партийные лидеры были оторваны и от рядовых партийцев. Даже участие в особых совещаниях было тактической ошибкой, о чем сам Милюков (как ему напомнили)