Читать книгу - "Тревожная жизнь. Дефицит и потери в революционной России - Уильям Розенберг"

железнодорожников в прифронтовой зоне переодели в форму военного типа, чтобы повысить их авторитет в глазах общества, а некоторых работавших поблизости от районов боевых действий даже вооружили. Но хотя поезда нередко попадали под вражеский огонь, железнодорожники не подчинялись армейским порядкам и дисциплине в отличие от милитаризованных рабочих[545].

Несмотря на то что многие члены Особого совещания и Совета министров выступали за милитаризацию железных дорог, Штюрмер опасался вызвать вспышку возмущения и не решался использовать эту меру, задействовав 87-ю статью Основных законов, то есть положения, позволявшего правительству действовать без санкции Думы в промежутках между ее сессиями. Он в первую очередь думал о дальнейшей милитаризации российской рабочей силы вообще. Март 1916 года был отмечен серьезной эскалацией забастовочного движения на заводах, работающих на оборону. В одном только Петрограде состоялось 28 забастовок с участием более 44 тыс. рабочих[546]. Введение «трудовой повинности» уже публично обсуждалось в таких популярных журналах, как «Нива». Популярные издания пропагандировали ее в качестве неизбежного (и патриотического) способа борьбы с дефицитом. Они вторили голосам видных промышленников, включая А. И. Путилова, который поддержал взятие его завода в секвестр и выступал за введение «трудовой повинности», усматривая в ней недорогой способ увеличения выработки.

Почти сразу же после Второго съезда ВПК Б. В. Штюрмер провел заседание Совета министров, чтобы санкционировать массовую вербовку «желтых рабочих» из Китая, Кореи и с российского Дальнего Востока. Она должна была пополнить численность российской сельской и промышленной рабочей силы. Им предстояло трудиться в особенно суровых условиях. Размер заработков «желтых рабочих» устанавливался заранее, мог быть изменен нанимателями и не являлся предметом торга. «Желтые рабочие» не имели права сменить работу или вернуться домой. Кроме того, Штюрмер расширил масштабы применения труда австрийских и немецких военнопленных. Теперь их отправляли работать не только в деревню, но и на ряд важнейших промышленных предприятий по всей стране, включая тот же Путиловский завод. К концу марта 1916 года количество работающих военнопленных превысило 600 тыс. человек. Штюрмер был намерен еще более решительно заняться проблемой нехватки рабочей силы и подавления волнений среди рабочих. Для него это стало одним из главных приоритетов[547].

На председателя Совета министров давило еще и армейское верховное командование. К началу мая 1916 года в армию была призвана почти половина из 24 млн российских мужчин, годных к воинской службе. В армейском докладе они назывались наиболее трудоспособными из мужской рабочей силы страны. Теперь же армейское верховное командование добивалось мобилизации еще миллиона человек, чтобы использовать их на принудительных работах. Армейское начальство рассматривало принудительные работы как абсолютно необходимую меру для дальнейшего успешного ведения войны. Единственным, чьи возражения были зафиксированы, стал генерал М. В. Алексеев, в 1917 году ставший во главе армии. Однако он руководствовался отнюдь не только гуманитарными соображениями. Он желал привлечь к принудительным работам военнослужащих и мобилизованных беженцев, использование которых не оказало бы негативного влияния на местную экономику и которым можно было бы платить меньше, что облегчило бы нагрузку на казну[548].

Совет министров рассмотрел этот вопрос на тайных заседаниях 3 и 6 мая 1916 года. Протоколы этих заседаний не были опубликованы. Как выразился Штюрмер, военная необходимость была превыше риска возможных экономических или социальных неурядиц. Кроме того, не исключалось, что милитаризованные рабочие дружины можно будет набирать из «народностей и племен», не подлежащих воинской службе. Планировалось использовать обширное мусульманское население Средней Азии и Крыма. Кроме того, можно было использовать для армейских нужд и членов религиозных сект — как, например, меннонитов. Совет министров был согласен с тем, что формирование подобных дружин необходимо. В то же время он поддержал предложение генерала Алексеева о том, что в первую очередь рабочие дружины следует формировать из беженцев, около 1,3 млн которых обременяли экономику. Кроме того, до 700 тыс. беженцев можно было привлечь к полевым работам. 7 мая 1916 года Военное министерство в секретной записке, адресованной в канцелярию Совета министров, зашло еще дальше, предложив набирать в рабочие дружины наряду с беженцами еще и пожилых мужчин возрастом от 43 лет и молодежь в возрасте до 19 лет[549]. Полагая, что сведения о беженцах не точны, председатель Совета министров призвал немедленно провести их перепись, чтобы можно было определить количество работоспособных среди них[550].

Между тем данным вопросом занялось также Особое совещание по обороне. Теперь в его состав входило около пятидесяти человек. Среди них были представители Государственного совета и Государственной думы, Военного министерства и Министерств морского флота, Министерства торговли и промышленности, Министерства финансов и Министерства путей сообщения, а также представители Земского союза, Союза городов и ЦВПК. В середине мая 1916 года комиссия Особого совещания, рассматривавшая вопрос милитаризации рабочей силы, пришла к выводу, что она представляет собой самый эффективный способ борьбы с усиливавшимися рабочими волнениями. Как мы уже видели, этот вопрос стоял на повестке дня Совета съездов представителей промышленности и торговли еще весной 1915 года. За эту меру выступали многие общественные деятели. Например, экономист и публицист П. Б. Струве говорил о необходимости милитаризации рабочей силы в журнале «Промышленность и торговля». Многие, однако, опасались, что милитаризация может еще больше обострить недовольство среди рабочих, а потому призывали соблюдать осторожность в решении данного вопроса. Против милитаризации труда настойчиво выступало Министерство торговли и промышленности. В итоге правительству не удалось создать план действий для милитаризации рабочей силы.

Вместо милитаризации рабочей силы комиссия Особого совещания предложила перевести все без исключения оборонные заводы на военное положение. Военнообязанных рабочих следовало зарегистрировать как отбывающих воинскую повинность на рабочем месте. Невоеннообязанные были бы подчинены армейским законам. Кроме того, комиссия предложила, чтобы председатель Особого совещания, то есть военный министр, был уполномочен непосредственно регулировать размер заработной платы. В отношении тех, кто подстрекал к забастовкам и участвовал в них, предполагалось применять «суровые кары»[551]. Рассмотрев разные варианты, Особое совещание в итоге согласилось на использование принудительного труда в семи губерниях, прилегавших к фронту, и разработало правила осуществления этой программы. Все приказы о формировании трудовых отрядов должны были исходить от армейского Главного управления снабжения и выполняться при содействии местных отделений жандармских управлений и охранки, полиции и сельских властей. Продолжительность рабочего дня составляла десять часов. Размер заработной платы устанавливался в зависимости от местных экономических условий[552].

При всем этом контраст между таким подходом к «рабочему вопросу» (как он теперь назывался) и подходом со стороны либеральных демократов и социалистов, работавших в общественных организациях и в Думе, не мог быть более резким. Член Государственного совета И. А. Шебеко и другие консерваторы из Особого совещания по обороне даже и не думали отвечать на претензии рабочих. Они не предполагали привлекать рабочие организации к каким-либо попыткам обеспечить рост производства или к улаживанию конфликтов. Милитаризация