Читать книгу - "Тревожная жизнь. Дефицит и потери в революционной России - Уильям Розенберг"

совещании Союза городов, — заключается в том, что все время желали частично регулировать отдельные стороны экономической жизни страны, и в том, что не ставили вопроса во всем грандиозном его объеме, вопроса о целостной системе регулировки и производства, и торговли, и транспорта, распределения, и наконец потребления»[478].

Выступая с докладом от экономической секции Союза, Громан подчеркивал чрезвычайно пагубное воздействие этих попыток на цены и массовый спрос, имевшее своим следствием «абсолютно недостаточное» предложение товаров. Принципиальной идеей, лежащей в основе всех экономических мер, должно было стать «подчинение частных интересов требованиям национального целого»[479]. Нормирование и твердые цены могли работать на местном уровне только в случае наличия достаточных запасов продуктов питания и других товаров первой необходимости, тщательного контроля над транспортом и распределением, а также при отсутствии сильных различий между твердыми ценами в разных местностях, нередко в пределах одной губернии или региона. Согласие с этим выразили представители со всей страны, съехавшиеся на совещание Союза городов, включая председателя совещания Н. И. Астрова, ведущего московского кадета и члена ЦК Кадетской партии[480].

В сложных российских обстоятельствах второй долгой военной зимы эти аргументы касались отнюдь не только цен и стоимости товаров. Механика российских рынков и ощущавшаяся многими россиянами нехватка товаров первой необходимости и отражали, и порождали различные социальные ценности и политические позиции разного толка. Местные меры по регулированию цен не обеспечивали удовлетворение важнейших потребностей. Промышленные рабочие во многих регионах были вынуждены идти на биржи труда, которые не всегда могли им помочь. Многие и вовсе были обречены на безработицу из-за того, что финансовые и товарные рынки оставляли предприятия без средств производства и не позволяли им платить адекватную зарплату. Более того, как и во время других экономических кризисов, сама по себе объективизация рыночных отношений и соответствующее дистанцирование политических властей от вроде бы естественно вытекающего из этих отношений регулирования спроса и предложения могли только усилить ощущение давления со стороны рынка и повлечь за собой политические требования о его обуздании.

Действительно ли Российская империя в конце 1915 года находилась в состоянии кризиса — вопрос дискуссионный, как уже отмечалось выше. Впрочем, не может быть особых сомнений в распространенности мнения о том, что как военный капитализм, так и его искаженные рыночные отношения вносят вклад в рост дефицита и цен, вызывавший у многих очевидное беспокойство. При этом неспособность государства гарантировать снижение цен и улучшить снабжение только порождала ощущение его видимого безразличия к народному благосостоянию, продолжавшее выражаться на языке «чрезвычайной нужды». То же самое относится и к нормированию. Карточная система, особенно в городах, где наблюдался наиболее острый дефицит товаров, а спрос на них был особенно высок, могла лишь обеспечить равенство в лишениях для тех, кто не имел доступа к подпольным каналам снабжения. Короче говоря, в российских условиях нормирование и твердые цены на местном уровне могли выполнять свою функцию лишь в том случае, если бы продовольствие и другие товары первой необходимости удавалось запасти в достаточном количестве, если бы осуществлялся тщательный контроль за перевозками и распределением и если бы не имелось серьезных различий между твердыми ценами от местности к местности. П. П. Мигулин в журнале «Новый экономист» призывал к тому, чтобы рыночную торговлю самыми дефицитными товарами сменили государственные монополии. В статьях в «Речи» и «Русском слове» ему вторили его бывший коллега, марксист-экономист М. И. Туган-Барановский и профессор М. В. Бернацкий, будущий либеральный министр финансов в 1917 году. Сама же проблема оставалась нерешенной. Дефицит и рост цен сохранялись, как и порождаемая ими всеобщая обеспокоенность. По данным газеты «Русское слово», стоимость медицинской помощи с начала войны выросла на 1000 %. В Екатеринбурге, Смоленске, Двинске и Витебске из магазинов практически пропало мясо. В Самаре, как утверждала газета, 11 января «на городской рынок не прибыло ни одного воза с зерном». Редакторы издания тоже призывали к решительной борьбе с «продовольственным кризисом», опасаясь грядущей «катастрофы»[481]. Редакторы «Биржевых ведомостей» утверждали, что рост стоимости жизни приобрел «размах эпидемии». Нет никакой надежды, полагали они, что в скором будущем могут быть приняты эффективные меры контроля над ценами: «В деле дороговизны такая куча самых разнообразных звеньев, что совершенно немыслимо исправить одно звено, не тронув всей огромной цепи». Мигулин и его «Новый экономист» были с этим согласны. В ответ на это петроградские цензоры причислили «Биржевые Ведомости» к «желтой прессе» и ненадолго закрыли газету за публикацию «подрывных заявлений»[482].

«Вакханалия коррупции» в государственных финансах

Поскольку активные дискуссии о рынках и ценах были непосредственно связаны с методами финансирования войны, в Думе к ним вскоре добавились разговоры о том, что многие называли кризисом государственных финансов. Царь был вынужден вновь созвать Государственную думу в феврале 1916 года для рассмотрения бюджетных вопросов. По закону, это была главная прерогатива русского парламента. Единственная надежда, которую председатель Думы Родзянко связывал с назначением Штюрмера председателем Совета министров, заключалась в том, что по сравнению с Горемыкиным он мог оказаться более склонным к сотрудничеству с думскими лидерами. И действительно, вскоре было объявлено, — возможно, по наущению Распутина, — что сам царь впервые появится в Думе, и это в глазах некоторых было обнадеживающим знаком[483].

В итоге же Николай II пошел на самый ничтожный из возможных шагов к примирению, обратившись к депутатам Думы как к «представителям его народа». Сразу же после этого он отбыл в армейскую ставку. Бернард Пэрс и многие, слушавшие императора в Думе, сочли его выступление «замечательным». Британский и французский парламенты откликнулись на это безосновательными поздравительными телеграммами[484]. Реакция русских депутатов была более сдержанной. Некоторые предполагали, что лишь присутствие царя не позволяло им шикать в адрес Штюрмера. Думская сессия почти немедленно переросла в открытое противостояние между министрами и думскими депутатами — как либералами, так и умеренными социалистами.

Тон задавал А. И. Шингарев, председатель бюджетного комитета Думы. Из ответов министра финансов Барка на его вопросы он делал далеко идущие выводы. В октябре Совет министров снова прибег к статье 87, чтобы обойти думские бюджетные полномочия, разрешив Барку продать на английском и французском рынках еще на 5,5 млрд руб. облигаций[485]. Однако еще до окончания месяца он запросил и получил разрешение собрать еще 1 млрд руб. на внутреннем рынке. Благодаря новым кредитам, санкционированным в ноябре и декабре, общая задолженность казны с момента начала войны превысила 11 млрд руб., причем почти вся эта сумма — около 9,8 млрд руб. — пошла на финансирование армии. 995 млн руб. было выделено Министерству внутренних дел на обширные полицейские операции[486]. Шингарев и многие другие депутаты были возмущены тем, что правительство обошло законные полномочия Думы в решении этих вопросов. Засекреченные