Читать книгу - "Тревожная жизнь. Дефицит и потери в революционной России - Уильям Розенберг"

А. Ф. Трепов выступил перед Думой с оптимистичным докладом. По его словам, совместно с Министерством внутренних дел были приняты жесткие меры, призванные пресечь коррупцию на железных дорогах. В полемике с ним участвовали А. А. Бубликов, К. А. Гвоздев, В. Г. Громан и Н. С. Чхеидзе. Они отвергли обвинения, выдвинутые властью против многочисленной «семьи железнодорожников», чьи жертвы, принесенные ради победы, были оклеветаны теми, кто видел в них только продажных пособников взяточничества и злоупотреблений, сопровождавших повседневную работу железных дорог. Власти, по-видимому, не имели четкого представления о том, что реально происходит на железных дорогах. «Повальное взяточничество», как выразился Бубликов, не затрагивало самих железнодорожников. Сами условия, в которых работали железные дороги, крайне затрудняли выполнение железнодорожниками своих обязанностей. Рабочих штрафовали и сажали в тюрьму за опоздания, предотвратить которые они были не в силах. Их деморализовала не только изнурительная повседневная борьба за выживание, но и произвол со стороны начальников, которые деспотично управляли своими участками железных дорог, не забывая о личной выгоде. Как выразился депутат Думы В. И. Хвостов, «сейчас, когда большинство рабочих железных дорог живут под чрезвычайной охраной, [они] пребывают, можно сказать, в крепостном положении». Дело касалось не только материального благополучия, но и морального состояния. Для восстановления стабильности требовались не произвольные аресты, штрафы и прочие репрессивные меры, а непосредственное вмешательство общественных организаций и судов. Иными словами, было нужно, чтобы рабочие чувствовали, что с ними обращаются справедливо, с уважением к их достоинству. Проведенная Бубликовым связь между благополучием и личным достоинством, кажется, вызвала особенно живой отклик. Даже в передовице «Биржевых ведомостей» указывалось, что позиция властей по отношению к железнодорожникам страны неприемлема[502].

В свою очередь, Некрасов объявил «совершенно ошибочным» как оптимизм Трепова в отношении работы железных дорог, так и его уверенность в действенности репрессивных мер. Будущий министр путей сообщения в составе Временного правительства пересказал содержание находившейся у него в руках телеграммы о том, что на железных дорогах, ведущих в Москву, объем грузовых перевозок на данный момент ограничивается десятком поездов[503]. Само Министерство торговли и промышленности докладывало, что снижение объемов перевозок порождает хаос в промышленном секторе, вынуждая производителей активно перехватывать друг у друга дефицитное сырье, что еще сильнее обостряло спекуляцию. В расстройство пришло даже рутинное взимание сборов за железнодорожные перевозки[504].

Учитывая все это, трудно понять, каким образом к февралю 1916 года резкий прирост обычных поступлений от повышения железнодорожных тарифов и введения новых налогов, составлявший 3,1 млрд руб., чего до войны в целом хватало для сохранения сбалансированности общего бюджета государства, сейчас мог бы обеспечить сколько-нибудь существенное покрытие расходов, с учетом доли обычных поступлений, которые ранее обеспечивались стабильной работой железных дорог (24,6 %), и чистого убытка в 678 млн руб., вызванного ликвидацией государственной винной торговли (19,8 %)[505]. Даже восстановление винной торговли едва ли привело бы к заметным сдвигам. Барк и его коллеги по министерству, возможно, увлеклись социальным фаворитизмом, выдавая в 1914 и 1915 годах недорогие займы привилегированным предприятиям, в большей степени, чем было допустимо в рамках здравой фискальной политики. И хотя эта тема еще не стала предметом публичных дискуссий, ВПК сами неразборчиво раздавали государственные кредиты заводам, работающим на оборону.

Особенную активность в этом отношении проявляли ЦВПК и Петроградский областной ВПК. Уже к октябрю 1915 года ЦВПК выдал в виде займов семи промышленным группам около 13 млн руб. — в некоторых случаях, как они сами признавали, не имея достаточных сведений о финансовых возможностях этих фирм. То же самое относилось и к Министерству торговли и промышленности во главе с В. Н. Шаховским, которое летом 1915 года в сотрудничестве с ЦВПК начало выдавать займы петроградским предприятиям, готовившимся к эвакуации[506]. Между тем потребность в эмиссии кредитных билетов постоянно возрастала. Несмотря на то что Барк и его коллеги по министерству настойчиво стремились получить прибыль от новых налогов и железнодорожных тарифов, казне все равно приходилось покрывать ежедневно возраставшие расходы на войну через эмиссии бумажных денег и долговых обязательств в дополнение к уже находившимся в обращении кредитным билетам на 5,6 млрд руб.[507] По мнению журнала «Промышленная Россия», участниками «вакханалии коррупции», развязанной властями, были не только железные дороги, но и российские банки, выкачивавшие из расстроенной экономики огромные прибыли путем перепродажи государственных займов с существенной скидкой и устройства прочих выгодных финансовых трансакций под предлогом нехватки средств. Редакторы газеты требовали от Государственного совета расследовать причастность Министерства финансов к этим махинациям[508].

Политические дилеммы

По сути, думские дебаты добавили к представлениям о политической компетентности и прозрачности тему вызванных войной дефицита и потерь, еще сильнее обострив и без того злободневные вопросы ответственного управления и огромных расходов на войну. Финансовые проблемы тоже имели такой аспект, как адекватное снабжение простых жителей России и воюющей армии продовольствием и другими товарами первой необходимости, откуда проистекала их связь с вопросом социальной стабильности. Проблема финансирования войны также затрагивала принципиальные взаимоотношения между самодержавной властью, социальным неравенством и сговором между российскими политическими и социально-экономическими элитами — то есть военным капитализмом, — а также вопрос послевоенных перспектив России. Внимание, которое привлекал Шингарев к лежавшему впереди экономическому кризису, почти наверняка порождало у людей новые тревоги несмотря на их уверенность в скором поражении Германии. Историческая память в 1916 году едва ли была короткой. И в деревне, и на железных дорогах, и среди представителей самого режима не мог не напоминать о себе опыт Японской войны и последовавшей революции, причем в самых противоположных отношениях. Среди интеллигенции, как социал-демократов, так и либералов, громкие отголоски также порождал 1789 год. Неудивительно, что словесные перепалки в Таврическом дворце широко освещались в печати.

Все более очевидным было общественное беспокойство. Открытие думской сессии повлекло за собой новую волну петиций из губерний, в которых описывалась нехватка самых разных товаров и содержались просьбы о помощи[509]. По мнению российского историка О. С. Поршневой, невозможно преувеличить степень охвативших в тот момент деревню сознательных протестов против тяжких последствий войны[510]. В Баку были разгромлены два крупных рынка и несколько лавок, после чего протесты распространились по всему городу. Для восстановления порядка были привлечены два казачьих полка. Беспорядки, предсказанные в декабре министром внутренних дел Хвостовым, происходили и в других местах. По подсчетам министерства, в день совершалось около 300 преступлений, связанных с нехваткой еды. В Оренбурге солдаты отказались стрелять по группе протестующих солдатских жен[511].

Усиливалась и агитация среди промышленных рабочих. Популярность насаждавшихся Лениным и другими радикальными социалистами представлений о войне как результате происков капиталистов и империалистов все более нарастала. Особенно заметно это было там, где