Читать книгу - "Дневник 1939–1945 - Пьер Дриё ла Рошель"

а другой — ваше бахвальство. И оба олицетворяли ваше невежество в области законов Природы и Человека, ваш атеизм деревенского дурачка, который Церковь принимает за общественный писсуар.

Вы были благоговейными невежами. Не знали географии и истории, экономики, стратегии, духа законов, общественного договора, религии, философии природы, Бога.

Как политики, воспитанные школьными учителями или профессорами Сорбонны, иногда кем-то одним вы были гораздо ниже своих учителей. Да те и сами иногда за вас краснели и не желали признать в вас своих детей. Чтобы отречься от своих учеников, они становились коммунистами и вызывали неясную тень Ленина.

Как французы, лишенные всего французского, вы укрываетесь в лоне иностранцев, которые, кстати, оставались для вас такими же незнакомцами, какими были и те немногие среди вас, в ком оставалось хоть что-то французское. Вы собирались спросить, как вам жить дальше, что делать — у самоедов, или у английских биржевиков, или у скандинавских профсоюзных активистов, или у евреев с бульвара — у кого угодно. Вы больше уже не могли глядеть на себя в зеркало.

Ученые навеки причислены к сонму ученых, а инспекторы управления финансов — к сонму инспекторов по ведомству финансов.

Республика профессоров оказалась в том же тупике, что и республика мелких спекулянтов, евреев, масонов, должностных преступников — в том же тупике, в котором все эти республики так мирно уживались.

Республика умерла 6 и 9 февраля 1934 года. Кровь молодых буржуа и молодых рабочих была пролита на жертвенник республиканского и демократического отечества, на алтарь революции 89 года, который уже десять раз обагрялся кровью.

Венецианская республика опереточных заговоров, тихих убийств, полицейских провокаций — в те дни убила или заставила разувериться в себе своих последних возможных защитников, хотевших отмыть ее от того дерьма, которым она покрыта с ног до головы. Она предпочла прописать им Думерга в качестве предполагаемого успокаивающего лекарства, а Народный фронт — чтобы заговаривать зубы.

Тандем «Петэн-Лаваль», подготовленный еще зимой в качестве паллиатива, чтобы облегчить страдания, которые испытывала Франция, только что обрел плоть[231].

Это тот самый знаменитый «австрийский парад», о котором я писал еще три года назад в «Национальной эмансипации»[232]. Это вспомогательное средство, которое ничего не решает, простой переход и подготовка к чему-то другому.

Это неладно скроенный сюртук, нечто между демократией и фашизмом. Фашизм при этом имитируется грубо, у него не берутся его преимущества, хотя и принимаются три четверти его недостатков. Это авторитарный режим без власти, потому что в ней нет авторитетов, это самодержавие без самодержца, без мужского начала.

Чтобы не выражаться загадками, скажу, что это отступление масонов под напором мощного арьергарда католиков и либералов. Этот арьергард сформирован из старых, изношенных до самого основания политиканов наподобие Лаваля и Марке[233], или из замшелых технократов промышленной буржуазии, или из «руководящих классов», он ведет долгую и скрытую борьбу, которая прерывается лихорадочными полицейскими наскоками, безнадежными приступами мимикрии с целью принятия окраски своих противников — и наконец он падает в изнеможении.

Каким образом свалится без сил этот союз, заставляющий содрогаться от удовольствия полковника Ла Рока, Жиля Роблеса[234], Шушнигга[235] и который вроде бы должен был нравиться англичанам некоторыми своими сторонами в нужное время? Заметим, что должен был нравиться не одной своей стороной старому Моррасу, который, впрочем, оценит его хрупкость.

Каким образом он рухнет? Неужели во Франции еще возможно появление экстремистской партии? Нет, французы неспособны подпитывать еще один огонь насилия. Коммунисты останутся погруженными в свой сталинистский сон, в ожидании мессии, они не присоединятся к фашизму, как это было в Германии. Они скорее пополнят ряды старых республиканцев, а эта самая масса вмиг восстановит всю старую систему в ее первоначальном виде, если ей позволят это сделать внешние условия, и при этом без малейшего сопротивления со стороны наших авторитетов, находящихся у власти.

Вместе с тем эти последние имеют шансы сформировать незначительное большинство, если в самом деле рычаги управления выскользнут из рук масонов или если они будут серьезно оспариваться.

У них были бы такие шансы в другие времена. Но пойдет ли им на пользу то, что сейчас налицо трудности в области экономики, финансов, в социальной сфере? Да, если это не такие трудности, которые они смогут преодолеть; если помогут добрые старые буржуазные средства в виде дефляции и экономии. Нет, если придется прибегнуть к драконовским мерам государственников.

Теперь здесь немцы. Чего захотят немцы? Будут ли они благоприятствовать? Создадут ли они во Франции фашистскую партию, когда победят Англию, или чтобы получить помощь от нас, если война с Англией затянется, или чтобы помогать им в их будущих войнах, или для восстановления Европы?

Это возможно. Все зависит от вируса революции, который несет в себе гитлеризм. Если ни Гитлер, ни его люди не ослабеют, если они в действительности хотят очистить Европу от евреев и масонов, социалистов и коммунистов, от либералов и капиталистов, от всякого рода христиан, тогда он рано или поздно сметет всех этих Гаша[236] и Петэнов и в каждой захваченной стране допустит внедрение элементов, подготовляющих режим национал-социализма. Или он побоится явной коррупции всей западной элиты? Но после массового уничтожения ему явно понадобится сформировать подразделения поддержки.

В любом случае эта коалиция Лаваля может продержаться некоторое время. Зрелище, которое она будет представлять, станет еще более грустным, чем собрание радикалов и социалистов.

18 сентября

Я вел свой дневник во время войны. С сентября по июль. Как-то однажды я перечитал из него несколько страниц: я нашел их довольно слабыми и небрежно составленными. Это слабость: вести дневник вместо того, чтобы создавать произведения. Какое же признание для Жида, если он сконцентрировал, быть может, лучшую часть своего творчества в дневниках, не найдя в себе нечто лучшее, нежели имеющееся в дневниках, а из этого лучшего создать романы и пьесы. Какое же это признание о кризисе французской литературы.

В то же время за прошедший год мне бы можно было изложить немало фактов. Я приблизился к политике больше, чем когда-либо раньше. Но в те времена обысков и квартирных краж… В 1941 году мою квартиру грабили дважды. Кто? Может быть, за этим скрывался обыск? Но кто обыскивал? Или во время обыска меня обокрали? И к тому же я был слишком занят.

Стал ли я другим человеком за этот год? Мои политические страсти и мои страсти вообще разыгрались как никогда. Я поддался гордыне, зависти, ревности, ненависти, страху, отваге — все потому, что эти чувства во мне созрели —