Читать книгу - "Дневник 1939–1945 - Пьер Дриё ла Рошель"

К тому же я уже давно не верю во Францию, начиная с 1937 года совершенно определенно. И я не Думаю, что французам в грядущих событиях предстоит сыграть важную роль. И еще я считаю, что гитлеровское движение не вырвет европейцев из их мещанской посредственности, но что, напротив, наступивший мир укрепит эту посредственность. Гитлер для Меня кто-то наподобие императора Августа или кто-то наподобие предтечи Августа.

Мои органы чувств полностью уничтожены, но вместе с тем мое воображение иногда еще, и довольно часто, попадает в такие закоулки, в которых оно не знает, что предпринять.

Вместе с тем я все же телеграфировал в Виши, по-просив меня туда вызвать. Главным образом для того, чтобы вырваться из ситуации случайности, которая привела меня к той женщине, в которую я чуть было не влюбился несколько лет назад, в этих же краях. Ее присутствие, как и прежде полное прелести, вызывает во мне абсурдное искушение, приносит горечь, меланхолию, вызывает платоническое сожаление. Платоническое вдвойне, ибо по своей привычке я не желал ее страстно, да и к тому же она сильно привязана к любовнику и мужу.

Тот факт, что оказался в той же ситуации и в тех же краях, унизителен. Это вызывает нечто наподобие сердечного автоматизма, который посмеивается над нашей свободой. С другой стороны, то что она еще красива и не стара, мне кажется необычным, некоей неискренней игрой природы.

Я был бы ей признателен, если бы она мне сопротивлялась и если бы я был уверен, что исчерпал все резервы терпения и страсти. Но я проявлял настойчивость только несколько дней, а потом скоро занялся другими женщинами (которые, конечно, ей не ровня).

Ее заслуга по меньшей мере в том, что она испытывала меня и не поддалась минутной слабости. В ней есть гордость, сильный характер и отвага.

Как мне, так и ей грозит появление чувства ужасной горечи, потому как повторение этой ситуации показывает тщеславие, из-за которого она отказала, а также ее верность, а мое смятение показывает мне, в каком одиночестве я оказался и в какую расхлябанность погружаюсь в глазах Белукии весь этот год.

Надо признаться ей, и хотя это признание будет для нее несколько болезненным, оно освободит ее воображение.

В то время как я пишу эти строки, за окном идет дождь, и это приятно, а роза, стоящая в банке с водой у меня на столе, кажется, оживает.

Я не вернусь в политику, да я в ней и был всего наполовину. Я не думаю, что Франция способна по-настоящему подняться на ноги, и к тому же обзор перспектив Франции меня утомляет. Мягкое возвращение франции под германское влияние, боюсь, такое же малоприятное зрелище, как и Франция, распластавшаяся под английским башмаком. Так как речь шла именно о башмаке, ведь вы это заметили в Мерс-эль-Кебире[225]?

Готовится самая грязная обманная операция, еще хуже, чем в 1918 году: в 1918 году старые служители изображали и замену, и революцию: а теперь те же изображают замену и притворяются, что они совершают революцию. Масонство, освободившееся от засилья евреев, проведет игру лучше, чем когда-либо. Вероятно, что Социальная партия Франции (ПСФ)[226] сыграет свою роль.

И может быть, немцы большего и не потребуют.

«Пари-суар» снова начала свою песню: видно, как возвращаются старые сотрудники, плюс Жерар Бауэр, который не захотел или не смог эмигрировать. Г-н Мориак по-прежнему пишет в «Фигаро»… А мне осталась история религий.

Вместе с тем немцам нужно, чтобы всех евреев выселили, чтобы на всех масонов надели намордники, чтобы все социалисты и коммунисты были раздавлены.

13 июля[227]

Что до нас, то мы не удивились. Благодаря нашему воспитанию в рядах правых у нас есть нюх на смерть, который не подводит. Наши учителя, язычники и христиане, показали нам смерть, которая бродит возле жизни и постоянно крутит в руках свою неизбежную удавку.

Ницше после Жозефа де Местра, де Бональда, де Гобино, д’Оревилльи создали для нас видение смерти. К тому же в этом участвовали Паскаль и святой Павел, Клодель и Боссюе. И еще многие.

Да и Маркс тоже.

Мы не понимали ваших иллюзий относительно поверхностных и болтливых стариков, которые претендуют на то, что оставили смерть за дверью, которые Сохранили суеверное убеждение во всесилии таблетки и которые вдруг, в ходе разговора, который ведут, чтобы не поддаться панике, произносят обвинения в адрес теории мироздания, они насмехаются над Богом и приписывают ему зло и смерть.

Нам было хорошо известно, что Афины не продержались долго. Но вы это отрицали. У вас не было даже видимости цинизма, вы в своей гордости даже не пожелали, чтобы Афины погибли, оставаясь Афинами до своей последней минуты. Разумеется, вы допустили, чтобы Моррас был заключен в одну из ваших французских тюрем благодаря стараниям одного из ваших еврейских юристов[228], но вы насмехались над ним не без задней мысли, а потом вы все погрузились в грязь лицемерия. Вы говорили о родине, о семье, о священной войне, вы просто приобрели себе манеры этаких спартанцев, как приобретают вещь в магазине. Ваши масонские министры вызвали архиепископов, а те по радио завели последние стенания по демократии.

Вы очень плохо кончили. Не сделав ни одного доброго поступка, не сказав доброго слова, даже не пошутив как следует.

Среди вас никто не покончил с собой, никто не ушел й3 жизни, приняв тюбик таблеток «Диаль-Сиба»[229].

Ваше последнее чадо, Рейно, довел ваши глупости до предела. Прямо держащийся коротышка для подражания своему противнику, пустая голова, откинутая назад, лукавая улыбка, которая бросает вызов наподобие мальчишке-хулигану, встретившему великую катастрофу. А голос! Ох уж этот голос по радио, этот голос плохого адвоката на суде присяжных, голос, вариациям которого он научился у какого-то выпускника консерватории. Эта необычайная легкость, купленная в музыкальном отделе Галери Лафайет, эти правильные систематические концовки фраз, эта распевность, в которой слышится южный акцент актера и голос приказчика из модной лавки — любителя поэзии, и голос жулика, стремящегося приобрести хорошие манеры.

Раньше у Даладье был вид бравого малого. И в то же время бравым он не был ни в каком смысле этого слова. Безвольный среди безвольных. Влюбленный мазохист, потерявший голову, когда ситуация стала гротескной, невообразимой, когда поражение стало позорным. Этот триумфатор наоборот, получивший пинка пониже спины и горделиво несущий его по Елисейским полям до самой Могилы неизвестного солдата[230].

Один из них представлял вашу трусость,