Читать книгу - "Дневник 1939–1945 - Пьер Дриё ла Рошель"

class="p1">Из-за этого я обязан по несколько часов в неделю общаться с большим числом людей второстепенных, и я вынужден читать то, что они пишут, а это еще хуже. Редких людей с талантом я вовсе не встречаю.

Я трачу на эту работу много времени и в то же время не привношу в эту работу[239] того усердия, которое создаст нечто хорошее на фоне общего упадка. За исключением нескольких страниц из Монтерлана я вовсе ничего стоящего не опубликовал.

Мальро сказал мне это: «Вы были неправы, в такое время хороший журнал невозможно выпускать». Ему надо было бы сказать: «Больше уже никогда это не получится».

Молодые кажутся мне посредственными, совершенно не знающими грамматики, не зная, естественно, языка. В то же время в поэзии все же что-то еще осталось, это эхо великого символизма. Душа Рембо продолжает вибрировать бесконечно во французской Душе.

Я скучаю, нет, я под воздействием скуки, чего со мной не случалось со времен глупого томления юношеских лет, когда не знаешь, что в мире не счесть разных вещей.

Может быть, на должности министра в Виши я бы увлекся минут на пять. Политика во Франции уже никогда не будет увлекательной. Может быть, быть министром Германии — нечто другое, либо даже в Англии.

Мне бы хотелось написать пьесу о святом Людовике. «Прерванный дневник»[240] кажется мне неглубоким.

23 сентября

Французы неспособны на патриотизм великодушный, творческий, наступательный, но они еще способны на патриотизм пассивный, как у итальянцев XVIII века до прихода австрийцев.

Некий патриотизм насмешек, остроумных словечек, мелких заговоров — мертвый патриотизм.

26 сентября

Я гляжу на себя взглядом, который лишь слегка заинтересован, это конец жизни. У меня уже так давно это ощущение конца, однако всё пока тянется. Я вижу, как в моем характере повторяются его привычные черты, но они не имеют никаких последствий. У меня еще случаются иногда небольшие приступы застенчивости, которые не что иное, как проявление старой привычки, меня иногда посещает некая древняя тень мании преследования, я еще иногда не пропускаю случая похандрить, опасаться худшего и т. д.; но все это уже не имеет никакого значения. Я хорошо знаю, что это уже не отсрочит моего движения вперед. И это движение могло бы развиваться все скорее, если бы не оставалось еще столько лени, чтобы удерживать его.

Но куда направлено это движение? Еще никогда я так мало не беспокоился о создании литературных произведений; что касается политики, то здесь я пропускаю возможности. И в то же время мне кажется, что моя туманная идея разрастается и упорядочивается одновременно с тем, как растет звезда моего сознания, моего интеллекта, она светит и для других, и для меня.

Эйфория зрелости, которая выражает нечто реальное: любое существо, каким бы посредственным оно ни было, к пятидесяти годам достигает какого-то самосовершенствования. Его недостатки и его положительные качества наконец-то сближаются и достигают какой-то завершенности, в которой может быть и смешное, и талантливое. И это порождает и романистов, и те гротескные, вплоть до величественных, персонажи, которые в готовом виде достаются романистам.

Я говорю себе (и, увы, открываю это первому встречному), что мне бы хотелось играть роль серого кардинала, и это удается мне так хорошо, что вот уже некоторое время обо мне идет слух, будто я и в самом деле серый кардинал, будто бы я приложил руку к некоторым перемещениям в министерствах за последние месяцы. Я так думаю, но я в этом не уверен.

Обидятся ли на меня те, кому я помог? Возможно. Тем самым они на деле потвердят мое старое высказывание: «Неблагодарность — мать независимости».

— Похоже, что немцы серьезно окружают русских с юга. Их маневр был бы замечательным, если бы они атаковали не с правого берега Дона, как я думал, а более широко, между Доном и Волгой. Прекрасно. Ура!

— В отношении Англии: любя жизнь, я могу лишь бесконечно торжествовать, видя, как умирает этот мрачный мир. Пусть смерть умирает, пусть жизнь живет. Этот замечательный паралич мира англосаксов, начавшийся много лет назад, но особенно проявившийся в последние два года. Достаточно подумать, что они даже не сумели напасть на Африку. Они начнут там наступать слишком поздно. Это та же ошибка, что у нас, когда мы не вошли в Италию.

1 октября

Виши — очень бедный и очень грустный город. Это старая Франция правых сил, полностью изношенная и разъедаемая длительным подчинением предрассудкам левых, которая пытается заменить собой Францию леваков. Но эта замена несет в себе примерно те же изъяны, что и предыдущий порядок. Сторонники Морраса слишком поздно добились своего, они представляют собой лишь собственную тень. А за ними — католики, республиканцы или правые либералы, которые всего лишь тень их прошлых противников.

Во Франции мало фашизма, потому что в ней мало жизни. Да и к чему заводить фашизм во Франции, когда он уже отжил свое, даже в самой Германии. То же и с коммунизмом. Мы приближаемся к какой-либо идее лишь для того, чтобы поприсутствовать на ее похоронах.

— Смешно думать, что режим Виши, который всем обязан Германии и который существует только благодаря ее поддержке, привередничает. Немцам достаточно было бы отвернуться от Виши, чтобы тот немедленно рухнул вместе со своим маршалом и адмиралом[241].

10 октября

Победа немцев в России. До какого предела распространится эта победа? На Урале будет создан новый фронт. Что станет с коммунизмом? Не попытаются ли англосаксы установить демократический режим в Сибири? Это было бы смехотворно.

Но коммунизм больше никогда не умрет. И верх над ним возьмут лишь с помощью социализма. При условии, что поражение коммунизма (такое справедливое и такое необходимое) не вызовет ужасной эйфории и буржуазной реакции.

Черчиль, Рузвельт, Маршалл потирают руки, узнав о победе немцев. Страх, который внушал коммунизм, — тот большой козырь, который Гитлер утратил. Ибо признательность Гитлеру была бы негуманной.

12 октября

Эта бедная Франция выбралась из колеи левых и угодила в колею правых. Из одного старья угодила в другое. Франция вновь стала тем, чем Англия не позволяла ей стать: чем-то вроде отдаленной и непопулярной карикатуры на Англию, которая и сама сейчас всего лишь карикатура на самое себя в прошлом.

Англия из предосторожности желала, чтобы Франция оставалась левой. Но вот уже и Германия желает того же. Гитлер желает этого, как этого в прошлом желал Бисмарк. Они изо всех сил желают, чтобы мы для них были какой-то язвой.

Лично я желал другого, желал слияния правых с левыми, какого-то