Читать книгу - "Дневник 1939–1945 - Пьер Дриё ла Рошель"

случае это мнение местных коммунистов из провинции. Сталин сейчас слаб стоит ли рассчитывать на то, что силы Германии будут истощены войной с Англией? Или на то, что силы Германии будут распылены из-за оккупации Франции?

Германия во Франции могла бы подкормить иллюзии коммунистов и одновременно создать опорные силы для фашистов. Она не сможет обойтись без таких сил и при этом сохранить свою безопасность. Именно мы должны создать такую силу. Я вновь сегодня думаю об этом, потому что Германия распылила бы слишком много сил, чтобы просто-напросто поглотить Францию.

Господин Пруво спокойно вывернул «Пари-суар» наизнанку, будто бы это был пиджак. Надеюсь, что он избавился от Лазареффа и иже с ним?

Каково сейчас конкретно отношение немцев к коммунистам на севере Франции?

Они предпримут все, чтобы сделать Францию своим союзником, вассалом, который сам собой правит и участвует в ликвидации Великобритании. Мы могли бы вернуться к политике франко-германского альянса 1936–1937 гг., к комитету «Франция-Германия».

Господин Рейно не уехал в Великобританию, равно как и господа Блюм[217], Бонкур[218] и т. д. Войдут ли они в Национальный комитет Франции в Лондоне?

Вчера гулял с де Тардом и встречал крестьян, для которых он — мэр.

Это — агония демократии. Какой-то старый крестьянин, республиканец и сочувствующий коммунистам, кричит и о своей растерянности, и о своем гневе. Он хочет отомстить всем этим посредственностям, которых он, кстати, выбрал сам из-за их посредственности, из-за того, что они как нельзя лучше успокаивали его завистливость и его дурацкую тоску по уравниловке. Он говорит, что богачи выкрутятся, а потом радуется, что, может, и не выкрутятся. Он говорит о многодетных семьях, говорит, что он враг диктатуры, потом вдруг требует хозяина. «Будьте Вы нашим хозяином», — говорит он, порывисто обращаясь с лестью к этому скромному деревенскому чиновнику. Это агония демократии, в которой не сознаются без конвульсий.

Как сочувствующий коммунистам, он еще кричит: «Не во всем виноват коммунизм», — и обзывает старым сводником Дельбо[219], который водится со шлюхами и «ходит там, где я и шагу не ступлю». «Я никогда не голосовал за радикалов». Он голосовал за коммунистов и, конечно, до сих пор ждет Сталина. Французский народ еще долго его будет ждать, судя по всему и вопреки всему. Это мифическая вера, в которой воплотилась его последняя иллюзия о левых силах.

Все это перемешано в его голове с воспоминанием о споре с коммуной по поводу установки межевых столбов, из-за чего он судился с мэром, господином де Тардом. И все происходит под чудным небом, отмытым от дождей и освещаемым таким молодым солнцем, а заросшие лесом холмы Дордони четко вырисовываются, будто они написаны на японской акварели.

В другом доме мы выпиваем по стаканчику со старым крестьянином, более консервативным и не таким язвительным, который боится, что его сын погибнет на фронте, и высказывает нечто вроде покорности и согласия, хотя и с некоторым оттенком вопроса и упрека. На каждой ферме люди обеспокоены судьбой единственного сына.

Все офицеры говорят, что армия действительно не заинтересовалась этой войной. Страна реальная стала бастовать с первого полученного ей удара, и она сломала ту маску доверия и тот образ сопротивления, который навязала ей страна в лице законной власти[220].

Страна реальная основана на душе француза, живущего в данную эпоху, душе безумной и разорванной, сведенной до уровня рефлексов животного, стремящегося к самосохранению любой ценой, к сохранению своей шкуры и своего маленького индивидуального мира.

Я вновь со смехом подумал о философах, изучающих «личность». Хороша же личность француза, этакого индивида без недостатков, без ограничений, без протокола, — и все это располагается на узкой полоске эгоизма.

В деревенских бистро, на берегах всегда прекрасной Дордони пьянствуют солдаты; они продолжают следовать своим старым рефлексам: нам-де все трын-трава; но тон у них неуверенный, они напутаны, и в довершение всего они чувствуют наступление чего-то гнусного.

Пятница 28 июня

Г(ийом) де Т(ард) рассказывает мне, как и прежде, истории из жизни мелкопоместных дворян Перигора. Несколько типов выживших из ума старых холостяков, свихнувшихся в грязи, жадности или глупом мотовстве, зациклившихся на какой-нибудь навязчивой идее наподобие дворянских предубеждений; эти истории утвердили меня в мысли о том, что декадент — варвар. То, что мы называем варварством — это доведенный до края упадок или помесь дикаря с декадентом. Г(ийом) де Т(ард) жалеет о том, что продал душу и карьеру евреям, что в обмен на положение вассала выклянчил у них местечко в нескольких административных советах.

Разговариваю с людьми из разгромленной армии, и все они говорят одно и то же: не было настоящих боев, не было настоящего сопротивления. С первых же ударов немцев начался отход наших войск, повсюду, сверху донизу. Штабы окопались в глубоком тылу, с которым невозможно установить связь, они не отдавали приказы, офицеры бросали своих подчиненных, а те из-за нехватки боеприпасов сразу же отступали. Это было крупномасштабное Капоретто[221], увеличенная модель захвата Польши. Видимо, у немцев создалось впечатление, что они на охоте, на большой облаве. Там, где у нас имелись боеприпасы, танки или противотанковое оружие, это не использовалось в полном масштабе.

Пораженчество справа соединилось с пораженческой позицией левых, и они не встали на защиту Франции как законного государства. Кроме того, уже в который раз, француз, будь он правым или левым (кагуляром или коммунистом) является таким же отстраненным, как и средний француз, радикал или социалист.

Француз, который мямлил что-то о Моррасе или о Марксе-Ленине, в такой же мере отстранен от любого идеологического расчета, от любой нежной привязанности, как и свинья Эпикура, отпускавшая грехи для спасения души, как отстранялась свинья Эпикура с целью спасти свою душу этому пьянице Даладье или этому еврею с бульваров Блюму, или этому салонному красавчику Рейно. Это был зевака, который просто-напросто к своей будничной реальности мелкобуржуазного эгоцентризма прибавил вздорное оправдание эксцентрическому и экзотическому любопытству.

Отец семейства и сторонник Морраса был так же инертен, как и сталинист, либо он становился кагуляром и призывал новый кнут из-за рубежа.

Суббота 29-е

— Условия перемирия со стороны Германии и Италии в настоящее время намного разумнее наших условий в 1918 году, они не такие пространные и более действенные[222]. Ни санкций, ни репараций. Но наши смутьяны из Англии умудрятся дать немцам повод для того, чтобы те превысили эти разумные рамки.

— Распространение получает очень удручающее умонастроение. Человек из народа, втайне уязвленный в своем чувстве гордости за демократию и равенство, возлагает ответственность на военное командование. Это один из