Читать книгу - "Дневник 1939–1945 - Пьер Дриё ла Рошель"

и созрели они до такой степени, что несколько позже они бы стали перезрелыми, рремя тогда пришло.

Все это исходило из меня в порядке и в состоянии покоя, это была безнадежная ясность ума.

Мои страсти и вызвали, и встретили страсти других людей. Меня до сих пор так не ненавидели, не отрицали, не боялись и не ценили, как в это время.

Человек, который действует, который самоутверждается без ограничений, рассекает мир пополам, и ему достается та половина, которой он располагает один.

Да, в самом деле примечательно, что я так поздно поддался своей жажде действовать. Надо все же сказать, что в последние годы я все ближе подходил к этому, хотя, с другой стороны, я еще не полностью туда вошел. Похоже, что дальше, чем я уже зашел, я не двинусь!

Во мне сохранились эти многогранные интересы, которые всегда меня принижали. Но перечень этих интересов из года в год сокращался. Увлеченность историей религий (которую я иногда считаю увлеченностью религиозной жизнью) довлеет надо мной все больше и больше, даже в тот момент, когда я, кажется, целиком отдаюсь своим старым увлечениям политикой. Но эта склонность является важной и широкой точкой зрения, которая позволяет мне рассматривать дела людские с высоты некоего Олимпа.

Я действительно чувствую себя намного более увлеченным, чем в молодости, и я чувствую себя гораздо более свободным от своей увлеченности.

— Никто не сможет убедить меня в том, что Робеспьер или Наполеон, Ленин или Гитлер не являются великими мыслителями, равно как Гете или Шекспир, Паскаль или Гегель.

Не существует мысли и действия. Существует действие, которое является мыслью, и мысль, которая является действием.

Итак, если действие вот уже на протяжении двадцати лет противостоит литературе, уничтожает литературу (в России, в Германии, теперь у нас), то это не противостояние какой-то мысли, но это новая мысль которая приходит на смену старой мысли.

Литераторы — это обычные мыслители, но они должны систематически уступать дорогу выдающимся мыслителям, которые, объединив мысль и действие, усиливают эту мысль, которая переходит в изоляцию и чахнет в изоляции.

Хорошее дело, если Томасу Манну и Жиду чинят некоторые препятствия; они были на пороге смерти. Что касается более молодых — всяких мориаков и прочих дюамелей — это всего-навсего пристяжные лошадки.

20 сентября

Англосаксы в ужасе наблюдают, как создается альянс Франции и Германии. Именно они ведут кампанию убийств, чтобы еще лучше, чем 13 декабря, совершить непоправимое[237].

Вероятно, что коммунисты этим займутся. Но убийцами, конечно, будут профессионалы, гангстеры, которые, как правило, не работают на политиков.

У меня такое ощущение, и оно усиливается изо дня в день, что Франция хочет погибнуть. У нее не было сил сделать это силами военных, находясь перед лицом врага, но она еще может это сделать более мелкими средствами. Бедная Франция, которая перемалывается и будет перемолота, оказавшись между англо-американскими силами и немцами. Это ее судьба еще с 1904 года, и эта судьба осуществится.

Возможно, что и сама Германия откажется от альянса с Францией… и направится в Африку через Виши, Биарриц, Лиссабон, Гибралтар и Танжер.

Пример европейского бунта тоже может подать только Франция.

— В тот день, когда евреи перестанут главенствовать в России, американцы потеряют к ним интерес.

— Все элементы христианства зафиксированы до Христа — и за пределами еврейского мира, который его отражает лишь в слабой степени. Теологии: египетская, халдейская, иранская, индусская, китайская; мистические религии, азиатская и греческая = В ту же эпоху, около VI в. до н. э.: Упанишады[238], Платон, зороастризм.

— Мое легкое проникновение в политические дела совершается для того, чтобы еще больше приблизиться к смерти, приготовить мой переход в мир иной. Без этого все мои «штудии» последних лет остались бы мертвой буквой.

21 сентября

Эта драма германцев и славян продолжается уже тысячу лет, как и все драмы Европы. Уже три-четыре века назад германцы, после того как поставили славян на место, почти повсюду превосходили их силами и ограничили их. Но в XIX веке славяне взбунтовались. Война 1914–1918 гг., которую они начали, их полностью освободила. С приходом Гитлера германцы стремятся вновь обрести гегемонию по отношению к славянам, расширить ее и придать ей завершенный характер.

Уже сейчас они заняли все Балканы, Балтику, Польшу и все европейские подступы к Московии.

Будет ли Московия разбита, уничтожена? Или она выйдет явно закаленной?

Первоначальный центр славян — Украина, ставшая колонией второй Славии — Московии (которая сыграла роль, сходную с ролью Пруссии для Германии); добьется ли она подлинной эмансипации?

Возможно, что Московия обретет большую мощь в этом отторжении от нее всех этих присоединенных территорий, выдвинутых на Запад: Прибалтики, Белоруссии, Польши, Ингрии, Карелии, Подолья, Волыни, Галиции, Украины, Крыма.

Тем самым мы вернулись к России времен Ивана Грозного: полностью континентальной, без выхода к морям.

— Мне предлагают служить в аппарате правительства Виши (и отвечать за надзор над литературой!) Но могу ли я служить правительству Виши, такому консервативному, такому реакционному?

С другой стороны, у меня нет ни малейшего желания присоединяться к этим псевдолевым из Парижа.

Останусь ли я французом, подвешенным в воздухе? Как и многие другие. Я служу Франции как индивид, в рамках чисто индивидуальной ситуации.

На меня косо смотрят и голлисты, и аттантисты, и большинство коллабрационистов. Вечная история литератора, когда у него есть способ быть независимым.

22 сентября

Я уже достаточно близко подошел к политике через ее деятелей и начал страдать от чрезмерного удаления от дел, начал бояться своей неосведомленности. Я уже не могу рассуждать об этой прекрасной наивности эпохи Дорио, той наивности, которая знала о своем существовании, которая опасалась собственной глупости, которая знала, что ею пользуются.

Что мне известно о реальном положении вещей? Слишком мало; да и в этом нет уверенности, ибо такие секреты не являются двойниками того, что видишь, и того, о чем догадываешься.

Этой зимой, например, я ничего не знал о нападении на Россию и отрицал это. Но возможно, что о нем приняли решение довольно поздно, когда у меня появилось об этом предчувствие и когда я об этом прослышал.

— Какая скука быть директором журнала. И до какой степени это противоречит моей беспечности и тому, как мне не нравятся большие скопления людей, особенно когда они писатели. И какое это признание в своей слабости как писателя? Неужели же мне больше нечем заняться? Неужели мои произведения так мало меня торопят? Но у меня мания ответственности. И главное: это должно было произойти.

Литературная деятельность — это наименьшее из зол во Франции.