Читать книгу - "Пушкинская эпоха: преддверие. XVIII век - Сергей Владимирович Сурин"

отсутствовала. Жадную толпу у трона ждет у Михаила Юрьевича грозный Божий суд, что тоже, скорее всего, неприятно. Интересно, что Радищев восхваляет притесненный народ и обрушивается на государство, подавляющее природное право человека на вольность, в стилистике од Ломоносова, в которых государство и императрицы, напротив, всячески прославлялись.

Чем славили, тем и разрушаем.

Рукопись, первая строфа оды «Вольность»

«Вольность» Радищева (540 строк) почти в пять с половиной раз длиннее «Вольности» Пушкина (100 строк). Обе написаны четырехстопным ямбом. И через оба текста красной нитью проходит напоминание о законе. Твердь закона, храм закона, сень закона…

В год завершения оды «Вольность» умирает при родах четвертого ребенка жена Александра Радищева, Анна Васильевна. Радищев остается с тремя мальчиками и девочкой, старшему ребенку – семь лет. А во Франции в этот тяжелый для Александра Николаевича год братья Монгольфье впервые продемонстрировали публике, как отрываться от земли при помощи воздушного шара…

«Вот бы и мне взлететь над этим жестким, жестоким миром», – думал Радищев, прощаясь с 1783 годом от Рождества Христова.

Начальник таможни покупает типографию

Вернемся к карьерной лестнице на Петербургской таможне. Радищева сторонились: он был честен. Несмотря на хлебную должность, а таможню во все века просили дать добро и закрыть при этом на что-нибудь глаза, Радищев взяток не берет (опять-таки как и Державин), чем заслуживает уважение у императрицы, которая исправно платит своему образованному чиновнику заработную плату и премии по случаю праздников и успехов на фронтах.

В свое время Левий Матфей собирал подать, а потом бросил на дороге деньги и последовал за Проповедником. Так и Радищев, отменно проявив себя на государственной службе и дослужившись до начальника столичной таможни, разом все бросает и на заработанные деньги покупает у книгопродавца Иоганна-Карла Шнора типографию, которую размещает у себя дома, чтобы напечатать за свой счет свое «Путешествие». По чистому недоразумению «Путешествие из Петербурга в Москву» благополучно прошло цензуру – цензор, увидев название, подумал, что это очередные путевые заметки, которые вошли в моду на книжном рынке, и не стал утруждать себя внимательным прочтением.

Никогда не знаешь, к чему может привести образование. При этом по складу характера Радищев революционером не был – в нем не наблюдалось и десятой доли той стойкости, которая в изобилии появится у разночинцев и большевиков.

Если Андрей Михайлович Курбский – герой авантюрного романа, Николай Новиков – несгибаемый (до Шлиссельбургской крепости) герой просвещения, то Радищев – своего рода системный администратор сразу нескольких эпох. Он скомпилировал запрос и своего времени (которое опередил лет на 70), и ближайшего будущего и разослал сообщение по сети.

Неизвестный художник. Радищев в типографии

Путешественник из Петербурга в Москву

«Путешествие из Петербурга в Москву». Издание 1790 года

Л. Кулакова. Маршрут путешествия из Петербурга в Москву

Книга «Путешествие из Петербурга в Москву» вышла тиражом 650 экземпляров. Тираж довольно быстро попытались изъять, но какие-то экземпляры на руках остались.

Запретный плод сладок во все времена: говорят, за подпольное чтение «Путешествия из Петербурга в Москву» дерзкие коммерсанты брали до 25 рублей в час (это чуть больше, чем средняя нынешняя российская пенсия), что способствовало развитию скорочтения у россиян и наращивало опыт будущей революционной конспирации.

Из экземпляров первого тиража, оставшихся на руках:

Сергей Соболевский в конце октября 1826 года выдал Пушкину в дорогу (Александр Сергеевич ехал из Москвы в Михайловское писать по заказу царя статью о народном воспитании) свой экземпляр книги Радищева.

В ноябре 1833 года Пушкин купил (возможно, у Авраама Норова, распродававшего свою библиотеку) экземпляр «Путешествия из Петербурга в Москву» в красном сафьяновом переплете с заглавием, вытисненным золотом на корешке. На обороте листка, следующего за переплетом, Александр Сергеевич написал: «Экземпляр, бывший в тайной канцелярии, заплачено двести рублей», а на следующем листе – «А. Пушкин»[165].

«Страшись, помещик жестокосердый, на челе каждого из твоих крестьян вижу твое осуждение…»

В критике помещиков и всей государственной системы, этих помещиков поддерживавшей, Александр Николаевич не церемонился и не знал себе равных…

«Звери алчные, пиявицы ненасытные, что крестьянину мы оставляем? То, чего отнять не можем, – воздух. Да, один воздух».

Екатерина – самый внимательный читатель Радищева, карандашом делавшая пометки на полях,– называет его бунтовщиком хуже Пугачёва (Емельян был стихиен и не слишком умен, а этот обстоятелен, системен и хорошо образован за счет государства…).

С точки зрения Николая I, только помешанный Чаадаев мог написать письма (которые он зачем-то еще назвал философическими) об отчужденности и неприкаянности России. С точки зрения его бабушки Екатерины Великой, Радищев был сказочником: он выдумал крестьян и их помещиков, про которых писал. В ее высочайшем понимании на Руси все было совсем даже неплохо, за исключением отдельных недостатков. На приказе о высылке Радищева императрица собственной рукой достаточно саркастично, если не цинично (научившись у Новикова), написала:

«…едет оплакивать плачевную судьбу крестьянского состояния, хотя и то неоспоримо, что лучшей судьбы наших крестьян у хорошего помещика нет во всей вселенной».

Вот как царица представляла (из Зимнего дворца в Санкт-Петербурге) достаток в доме российского крестьянина – в среднем по империи:

«Хозяйка с невесткою разостлали по столу скатерть и поставили на стол чашу с простоквашею, другую с яичницею, блюдо блинов горячих и яиц всмятку, а посредине ветчину добрую; положили на стол ситный хлеб да поставили возле каждого крынку молока, а после, вместо закусок, принесли соты и огурцы свежие да клюкву с медом…» (Екатерина II. «Сказка о царевиче Хлоре»)

Крестьянская семья, принимавшая в своем доме царевича Хлора с ветчиной и медом, еще и денег за ночлег и угощения не взяла. Хватало денег. Заходите еще…

Радищев же был совсем другого мнения о положении крестьян в Российской империи.

«О! если бы рабы, тяжкими узами отягченные, яряся в отчаянии своем, разбили железом, вольности их препятствующим, главы наши, главы бесчеловечных своих господ, и кровию нашею обагрили нивы свои!.. Алчность дворянства, грабеж, мучительство – вот что довело крестьян до такого состояния…»

Суд над путешественником

Первый фиксированный конфликт между высочайшей властью и российским гражданином – Иваном Грозным и Андреем Курбским – проходил по удаленке (расстояние между взволнованными собеседниками было около 800 километров), и отдалившийся от царства Андрей Михайлович Курбский мог спокойно оттачивать свои аргументы.

У Николая Новикова шанса на спокойствие не было – он был в пределах прямой достижимости царского гнева (и масоны не спасли своего организатора).

А Радищев вообще был абсолютно один в своем конфликтном поле, опереться ему было не на кого. При этом ода «Вольность» и «Путешествие из Петербурга в Москву» – это самая мощная художественная критика существовавших порядков от создания государства Российского и еще лет на 50 вперед. Впервые в письменных текстах государство и церковь стали врагами народа, а народ получил от автора