Читать книгу - "Пушкинская эпоха: преддверие. XVIII век - Сергей Владимирович Сурин"

было лишь 7 % (и в основном в столице). Но Карамзин, будучи прозорливым и дальновидным, пишет специальное стихотворение «Послание к женщинам», справедливо полагая, что именно женщины составят в ближайшем будущем главную целевую группу читателей русской литературы.

Благодаря Карамзину к концу XVIII века чтение становится отдельным времяпрепровождением наряду с балами, салонами и театром.

– Что ты будешь делать сегодня вечером?

– А, пожалуй, почитаю.

В наше время такой диалог даже представить себе трудно. А в ту прекрасную эпоху сидеть вечером с книжечкой у камина или окна не только было в порядке вещей, но и вызывало уважение. Сентименталисты выполнили свою миссию.

Чтение стало модным.

И еще один неоднозначный момент. Все, кто сегодня в качестве времяпрепровождения выбирают сезоны сериалов, должны быть благодарны Николаю Михайловичу Карамзину. Вслед за Жан-Жаком Руссо он поставил во главу угла естественные природные ощущения (которые не обманывают, поскольку природа наша божественна) и выпустил на свет джинна доступного и чувствительного, не ожидая, во что превратится впоследствии процесс упрощения текста (именно об этом будет спорить Жуковский с увидевшим не слишком радостную перспективу от победы сентиментализма на Руси Андреем Тургеневым).

Историограф императорского двора

В 1803 году Александр I выпускает именной указ, в котором дарует Карамзину звание историографа (которое по смерти Николая Михайловича более не должно было возобновляться, тем не менее Пушкин с конца 1831 года получил от следующего царя то же задание – писать историю) и назначает годовое содержание, согласно званию, в две тысячи рублей. Такой оклад будет у профессоров Царскосельского лицея. Пушкин в 1831 году (Карамзина уже пять лет как не будет в живых) получит от Николая I оклад, в два с половиной раза больший: пять тысяч рублей. И как историк напишет совсем мало, тогда как Карамзин за 23 года выпустил 12 больших томов истории государства Российского…

«Человек может делать много, если захочет, и чем более он действует, тем более находит в себе силы и охоты к действию». (Николай Карамзин. «Письма русского путешественника»)

С получением титула историографа Карамзин, по меткому выражению Вяземского, «постригся в историки», прекратив литературную работу. Отказался он также и от должности тверского губернатора – заперся в усадьбе Вяземских (его вторая жена будет единокровной сестрой друга Пушкина, Жуковского и Батюшкова – Петра Вяземского), чтобы полностью сосредоточиться на истории государства Российского.

12 томов «Истории государства Российского». Издание XIX века

Исторический разворот Карамзина

Сосредоточившись, Николай Михайлович совершит резкий разворот на 180 градусов, и из человека, ушедшего от государства в сторону частной жизни и громогласно об этом объявившего, превратится в консервативного идеолога российской монархии (вероятная причина – кровавые результаты Французской революции на фоне отказа Прасковьи Гагариной-Трубецкой). Человек, плакавший при известии о казни Робеспьера (как утверждал Николай Тургенев), станет убежденным противником реформ, будет умолять императора ничего европейского либерального в России не вводить, поскольку, во-первых, не привьется, а во-вторых, у нас и так неплохо. Своим консервативным рвением Карамзин неосознанно инспирирует ссылку Сперанского (но в дальнейшем будет с ним в очень теплых отношениях). А оказавшись в качестве возмущенного наблюдателя 14 декабря 1825 года на Сенатской площади и уговаривая, сняв на морозе шляпу, не бунтовать (как Артамон Матвеев стрельцов),– простудится и через полгода закончит свой жизненный путь, успев перед смертью заступиться за опрометчивых декабристов перед новым императором («…заблуждения и преступления этих молодых людей суть заблуждения и преступления нашего века…» – ведь не кто иной, как старший брат Николая I развел свободомыслие в начале царствования…).

И за Новикова заступился, и за декабристов, и за Пушкина (без этого заступничества поехал бы Александр Сергеевич вместо теплой южной ссылки на север или на восток…).

Вот такая жизненная синусоида с разворотом была у Николая Михайловича Карамзина. Но, конечно же, не у него одного. В середине XIX века в топ-листе разворотов на 180 градусов – Пётр Вяземский, который из радикального либерала пушкинской эпохи превратится в зрелом возрасте, как и Карамзин, в убежденного государственника, возглавив Главное управление цензуры и став тайным советником и сенатором.

Во второй половине XIX столетия колоритный вариант жизненной синусоиды наблюдался у Льва Александровича Тихомирова, который в молодости был членом исполнительного комитета «Народной воли», и вдруг в возрасте 36 лет, находясь во Франции, радикально преобразился (и это не коллективный переход из коммунистов в бизнесмены, а что-то сугубо личное): Тихомиров становится, так же как и Карамзин, заядлым монархистом, впоследствии – сподвижником Столыпина.

Еще более фантастичны качели судьбы другого революционера – соратника Тихомирова, первого знаменитого двойного агента (работавшего и на «Народную волю», и на царскую охранку за 20 лет до Азефа)– Сергея Дегаева. Выдав Веру Фигнер и Михаила Грачевского, он убегает от возмездия соратников в Европу, раскрывается живущему в Париже Тихомирову и получает задание смыть позор предателя кровью своего жандармского шефа, полковника Судейкина. Приехав в Петербург, вместе с двумя товарищами Дегаев убивает Георгия Порфирьевича Судейкина на конспиративной квартире. За это товарищи по партии готовы помиловать Дегаева, если он навсегда уедет в Южную Америку, от России подальше. Дегаев обманывает товарищей, убывая в Северную Америку вместо Южной, и публикует там некролог о своей смерти. Взяв себе другое имя – Александр Пелл,– он начинает другую жизнь: защищает докторскую диссертацию по дифференциальной геометрии и становится известным профессором математики сначала в университете Южной Дакоты, а потом и в Чикаго (в нынешнем Иллинойском технологическом институте до сих пор существует стипендия имени Александра Пелла)…

Кроме поразительной судьбы, я бы обратил внимание на практику публикации некролога о своей смерти. Наверное, каждый, кто собирается менять свою жизнь – бросая курить или собираясь бегать трусцой,– должен умирать в старом облике (опубликовав некролог) и появляться на свет с новым именем.

В. Перов. Восстание декабристов

Неизвестный фотограф. С. Дегаев

В веке железном и жестоком

Двумя своими женитьбами Николай Михайлович Карамзин создал главную группу литературного прорыва начала XIX века. Женившись в первый раз, он породнился с Жуковским, во второй – с Вяземским. Родственная группа «Жуковский, Вяземский, Карамзин» осталась ударной культурологической тройкой даже тогда, когда Николай Михайлович, постригшись в историки, ушел из публичной российской жизни. Виртуальный Карамзин присутствовал среди московских друзей как символ нового языка и новой литературы – друзья, почитатели и родственники помещали его на постамент, проецировали на флаг и смело шли с ним в бой с оппонентами.

Памятник Н. Карамзину в конце XIX века

Тройку родственников эпохи русского Просвещения «Львов – Державин – Капнист» сменила тройка александровской оттепели «Карамзин – Жуковский – Вяземский».

…Россия речью сей пленилась,И с новой грамотой в рукеЧитать и мыслить приучиласьНа карамзинском языке.(Пётр Вяземский. «Тому сто лет»)

И все-таки в XIX веке Николай Михайлович будет уже сам