Читать книгу - "Пушкинская эпоха: преддверие. XVIII век - Сергей Владимирович Сурин"

на его страницах в 1792 году появится главный бестселлер XVIII века, цитадель сентиментализма «Бедная Лиза» (через четыре года повесть выйдет отдельной книгой, но, несмотря на многочисленные переиздания, тиражей будет не хватать – вдохновленные новым словом читатели переписывали «Бедную Лизу» от руки – а в тексте пять тысяч слов!). Наконец-то грамотные граждане России увидят в печатном виде свой родной и до боли знакомый язык – прозрачный, легкий, разговорный и душевный (автор идет от сердца, путем Державина, но целей своих достигает за счет простых слов и ясных мыслей, понятных «массовому» читателю, способному на эмоции).

Э. Барни. Страна грёз

С приходом сентименталистов с Карамзиным во главе у российских читателей наступила оттепель чувств. Литература отныне должна задевать сознание, тормошить душу и доходить до читателя в самые сжатые сроки – это прямая инъекция в читательское сердце. У Пушкина (по строгому наказу шестикрылого Серафима) слово должно будет жечь, а у Карамзина – увлекая, трогать.

Литература стала трогательной (и только неприметно, как и планировал Николай Михайлович,– назидательной).

«Может быть, мы забыли бы душу свою, если бы из глаз наших никогда слезы не капали». (Николай Карамзин. «Бедная Лиза»)

Кроме нового литературного языка в повести еще одно свежее, ранее не встречавшееся: трагичный финал. Вместо ожидаемого «жили долго и счастливо и умерли в один день» читатель неожиданно получает на последних страницах смерть главной героини, да еще и в виде самоубийства. Карамзин правильно определил, по чьим стопам идти: за 18 лет до публикации «Бедной Лизы» главным бестселлером в Европе стал роман Гёте, где главный герой также добровольно уходит из неподвластной жизни, что вызвало среди европейских читателей волну имитирующих самоубийств (в ряде стран роман Гёте был даже запрещен к распространению).

С «Бедной Лизой» случилась схожая история: Лизин пруд (в котором, согласно повести, утопилась главная героиня) становится местом паломничества – уверенные в себе читатели приходили туда с книжкой в руках и читали вслух фрагменты бестселлера (Карамзин собственноручно инициировал этот процесс, описывая в своих путевых заметках, как он отправился на Женевское озеро с книгой Руссо в руках), а отчаявшиеся девушки так и норовили, подбежав к пруду, красиво пойти на дно вслед за Лизой. Впервые в русской литературе модный текст активно переходит в реальную жизнь. Чтобы бороться с попытками имитации Лизиной судьбы, на берегу Сергиевского пруда (около Симонова монастыря) умные люди установили табличку с остроумнейшей надписью в духе черного юмора:

«Здесь бросилась в пруд Эрастова невеста. Топитесь, девушки: в пруду довольно места!»

Прочитав эти слова, девушки, планировавшие красиво пойти на дно, в раздражении останавливались – над ними явно издевались. Остыв от возмущения – обнаруживали, что и драйв уже не тот, и решимости поубавилась. Что топиться-то? Уж точно не сегодня…

Слово, будучи трогательным, оказывалось спасателем на воде!

К. Рабус.  Вид на Симонов монастырь. На переднем плане – знаменитый Лизин пруд

Таким образом, жизнь россиянина становилась все более литературоцентричной (часть гулявших около Лизиного пруда приходила на это модное место, чтобы поругать Карамзина, который Лизину трагедию беспечно выдумал, но они ошибались: Лиза была абсолютно реальна – она жила в читательских сердцах…).

К осени 1792 года многие российские реки вышли из берегов, до краев наполнившись слезами читателей, которые в тот год плакали не только над «Лизой» (практичные читатели покупали сразу два экземпляра книги: один – для первого прочтения, он точно размокнет от слез, и тогда второй экземпляр, сухой, можно будет поставить на книжную полку), но и над популярнейшим стихотворением лучшего поэта-сентименталиста Ивана Ивановича Дмитриева (Карамзин-поэт заметно отставал от Карамзина-прозаика).

Стонет сизый голубочек,Стонет он и день и ночь;Миленький его дружочекОтлетел надолго прочь…(Иван Дмитриев)

Время само по себе было горьким: под слезы читателей «Бедной Лизы» в Илимский острог прибывает Александр Радищев – жизнь разбросала двух первых русских революционеров.

Революционер Радищев, первым в художественном произведении выступивший против угнетения российских крестьян, убрал из своего текста все межличностные отношения и чувства, оставив эмоции социального характера: негодование по поводу произвола господ над замученным трудовым народом (какая, к черту, любовь, когда народу плохо?).

Революционер русского литературного слова Карамзин, напротив, отгородился от социально значимых мыслей, оставив для читательских переживаний бурно развивающие отношения героев. Впрочем, были у них и сближения: главная героиня у Карамзина – как раз представительница крестьянского трудового народа (впервые крестьянин стал главным героем литературного текста за 57 лет до «Бедной Лизы» – в романе «Удачливый крестьянин» французского писателя Пьера Мариво (1688–1763); в отличие от Лизы крестьянин Жакоб – достаточно состоятельный и успешный).

И еще: Николай Михайлович Карамзин – единственный в Российской империи, кто не побоялся выступить в защиту Николая Новикова (отправленного в Шлиссельбургскую крепость все в том же слезоточивом 1792 году), аккуратно написав разъяренной императрице:

Какой мятеж не укротитсяОдной улыбкою твоей?(Николай Карамзин. «К милости»)

Неизвестный художник. Шлиссельбургская крепость

Московский журнал. Выпуск 1791 года

Чтение как неотъемлемая часть жизни

После закрытия «Московского журнала» энергичный Карамзин выпустил ряд альманахов, благодаря чему сентиментализм в последнее 10-летие XVIII века стал главным трендом русской литературы.

Если раньше авторы-классицисты опирались на разум и долг, то теперь разум посторонился, долг отошел на второй план, а высокопарный стиль с церковнославянской лексикой спрыгнули жарким летом с парохода современности. Авторы заработали от сердца и стали писать просто о повседневном – для людей.

Читателю отныне уже не надо иметь высокое образование и разбираться в античности с разнообразными мифами и героическими поэмами, чтобы улавливать многоплановые ассоциации в тексте. Никаких сложных намеков, да и объем чтения значительно сократился (в «Бедной Лизе» всего лишь в два раза больше слов, чем в оде «Вольность» Радищева) – нужно только сопереживать, выпустив на свободу естественнее чувства.

В сочувствии обретешь ты удовольствие от чтения!

Так в русскую литературу бурным потоком ринулись широкие массы скучающих читателей, не понимавших до этого, зачем их обучали грамоте, если громоздкие тексты классицистов читать тяжело и по большей части скучновато…

По поводу грамотности: в 1782 году Екатерина II начинает реформу учебного дела, включавшую в том числе проект восьмимесячного обязательного обучения всего мужского сельского населения империи! – но на его реализацию не хватило денег и воли. Тем не менее в столице открыли специальное заведение для обучения учителей народных школ.

«Еремеевна (введя учителей, к Правдину). Вот тебе и вся наша сволочь, мой батюшка…» (Денис Фонвизин. «Недоросль»)

Иллюстрация, созданная при помощи искусственного интеллекта

По состоянию на 1800 год Россия располагала 315 школами, где работали 790 учителей (примерно два с половиной учителя на школу). За последние 20 лет XVIII века эти школы окончили более 175 тысяч учащихся (при населении империи на конец столетия в 37 миллионов) – все они стали потенциальными читателями сентименталистов.

Из новообращенных к грамоте девочек