Читать книгу - "Пушкинская эпоха: преддверие. XVIII век - Сергей Владимирович Сурин"

и не включают в себя озарений. Как поэт, он был слишком одним из многих. Переводы, которые он пытался делать, хоть и продвигались, но натужно, без желанной легкости (а какой перевод сделает друг Жуковский – дух захватывало!)… На личном фронте Андрей не выдерживал натиска со стороны влюбленных партнерш и от позиционной обороны неловко переходил к отступлению по всему фронту. И это при том высоком потенциале, который в нем постоянно видели сторонние наблюдатели, в один голос настойчиво пророчившие ему большое, необычное будущее…

Е. Самокиш-Судовская. Евгений Онегин

Но где оно, будущее? Что он, Андрей Тургенев, собой представляет, и в чем, в конце концов, его предназначение?

«Когда голова моя будет в той деятельности, которую я почитаю целью жизни моей и всякого человека?» (Андрей Тургенев)

Может, он – первый лишний человек России XIX века, который плавно перейдет на страницы «Евгения Онегина», причем с эксклюзивным правом оказаться там как Онегиным, так и Ленским? Андрей Иванович был посерединке между ними…

Как мне быть? я мал и плох;Знаю: рай за их волнами,И ношусь, крылатый вздох,Меж землей и небесами.(Евгений Боратынский. «Недоносок», 1835)

Дневники Андрей начинает писать в год рождения Пушкина, поздней осенью.

«Я очень способен изобретать тогда, когда я гуляю поутру или иду куда-нибудь в приятное место пешком; иногда приходит великое обилие мыслей, энтузиазм, но скоро проходит. Но и такой роман надобно писать для себя…»

Дневник и есть роман для себя, попытка познать себя, договориться с собой, найти общий язык. И перемениться.

«Буду ли я когда-нибудь истинно влюблен? Это одно, думаю, может переменить меня».

Уезжая в Вену, Андрей Иванович оставляет в России свои дневники – московский и петербургский, в Австрии же ведет новые записи. Вернувшись на Родину, садится перечитывать старые… Читает свою промелькнувшую жизнь (как чужую), вспоминает себя прежнего. Новых дневников не заводит, и когда хочется продолжить роман о себе, решает, в какую из прежних тетрадок сделать запись (было бы место). К какому прежнему «я» добавить свежую меланхолию…

Б. Беллотто. Вид Вены

В связи с этим «выбором дневника» мне видится такая ролевая игра: вы ведете несколько дневников (например три), что соответствует трем стилям вашего поведения. Как только вы заполнили базовую часть в каждом файле (обрисовав привычки, настроения и диапазон намерений), вы приступаете к игре.

Утром вы оцениваете свое «я», определяя, кто вы сегодня: леопард или коала, рябина или секвойя, тварь дрожащая или право имеете. Выбираете, из какого вы сегодня теста, то есть дневника. И действуете согласно базовым установкам, записывая работу своего сознания в соответствующий файл. Таким образом, дневник является и руководством к действию на этот день, и текстом, который разрастается благодаря вашим записям.

В другой день, поменяв дневник, вы меняете себя: одеваетесь по-другому, по-другому себя ведете…

Первая битва за Карамзина (стартовый литературный спор XIX века)

В начале 1801 года по предложению Андрея Тургенева и Алексея Мерзлякова группа друзей решила создать литературное общество – первый кружок XIX века, основанный на частной инициативе граждан. Кроме братьев Тургеневых, Мерзлякова и Жуковского в общество вошли три брата Кайсаровы и Воейков, в доме которого на Девичьем поле и состоялось организационное собрание.

Неизвестный художник. А. Мерзляков

Собирались субботними вечерами. Читали сочинения, беседовали о немецкой литературе, пили шампанское, спорили о Карамзине.

Карамзина почитал, плавно переходя к обожествлению, Василий Жуковский. Как иначе? Николай Михайлович – главный революционер русского литературного языка. Именно он сделал язык хрустальным, убедив тысячи сомневавшихся до этого людей в том, что чтение может быть увлекательным и полезным. Читая его тексты, люди понимали, что, оказывается, могут сопереживать (душа читателя, разволновавшись, выдавала себя: она здесь, никуда не делась).

Андрей Тургенев же, напротив (дата главного спора – март 1801 года, два года с небольшим до смерти), считал явление Николая Михайловича Карамзина преждевременным, а приход последователей-сентименталистов к русскому народу – скорее вредным, чем полезным (несмотря на то что не так давно сам посещал Лизин пруд, наблюдая и записывая надписи, вырезанные на деревьях). Ведь вместе с невиданной легкостью языка в сентиментализм проникала и легкость мыслей необыкновенная. Карамзин выпустил из бутылки джинна простого, доступного и чувствительного. Но упрощая слово, мы упрощаем мысли. И, войдя во вкус (а последователи обязательно будут входить во вкус), можно полностью избавить текст от смысла (йогам это может понравиться – они специально добиваются состояния пустоты для очищения сознания). Читатель перестанет использовать голову для понимания и будет настоятельно требовать текстов (а позднее – фильмов, спектаклей и сериалов) для отдыха и простоты головного мозга.

Б. Патерсен. Дворцовая набережная

Из будущего явственно запахло попкорном.

Литературные посиделки длились недолго: Андрей Тургенев по службе уедет в Петербург. Хотел в Лондон, но с Лондоном не вышло. Жуковский без друга заскучает в Москве, и дружеское литературное общество закроется…

За год до смерти Андрея Николай Карамзин напечатает в редактируемом «Вестнике Европы» его замечательную «Элегию» и покритикует Андрея в комментариях редактора:

«…Он имеет вкус… Некоторые стихи его прекрасны, как то увидят читатели. Со временем любезный сочинитель будет, конечно, оригинальнее в мыслях и в оборотах, со временем о самых обыкновенных предметах он найдет способ говорить по-своему. Это бывает действием таланта, возрастающего с летами…» (Николай Карамзин об «Элегии» Андрея Тургенева)

Со временем: небезопасный срок.

Впрочем, критиковать, причем постоянно, Николай Михайлович будет и Пушкина, так что вряд ли стоило Андрею Ивановичу переживать.

«…слог жив, черты резкие, а сочинение плохо; как в его душе, так и в стихотворении нет порядка». (Николай Карамзин. Из письма Петру Вяземскому о пушкинском стихотворении «Узник»)

Через полгода после «Элегии» Тургенева в «Вестнике Европы» появится шедевр его друга с пророческим названием «Сельское кладбище» (вольный перевод Жуковского элегии Томаса Грея). Две элегии двух друзей будут лучшими в русской поэзии, пока их не потеснит сначала Батюшков – «Тенью друга», а затем и чемпионы золотого века по элегиям – Пушкин с Боратынским.

Пушкин, кстати, будет проходить на уроках словесности в Царскосельском лицее и «Элегию» Андрея Тургенева, и «Сельское кладбище» Жуковского.

М. Ткаченко. Сельское кладбище

Мороженое как смертельное оружие

Самой таинственной страницей в книге жизни Андрея Тургенева оказалась последняя. Мы можем только гадать, что на самом деле случилось в июле 1803 года и сам ли Андрей распорядился своей смертью, либо смерть так рано призвала его в свои бессловесные сферы.

Несоответствие между навязываемым ожиданием блестящего будущего и реальностью, утверждавшей иное, заставляло Андрея Тургенева находиться в режиме постоянного самонаблюдения.

«Не отдавай всей своей жизни долгому сну разума. Годы идут, времени остается немного, надо взяться за ум…» (Ж.-Ж. Руссо. «Юлия, или Новая Элоиза»)

Надо взяться за ум… но как за него браться? Что делать с умом, который не дает покоя и требует себя куда-нибудь пристроить, а куда бы