Читать книгу - "Танкист. 1941. Том 2 - Артём Март"

на меня, то на старлея, то снова на застывший вдали грузовик. Он явно не понимал, хороший ли план или так себе, и ждал реакции Седого.

А Седой, кстати, отреагировал ровно так, как я и предполагал, — лицо его потемнело, а тонкие губы сжались в одну недовольную складку.

— Ты что, Бронин? — прошипел он, повернувшись ко мне. — С ума спятил? Да не в жизнь я на такое не пойду…

— Либо так, — сказал я спокойно, — либо сидим и ждём, пока они закончат и уедут. А сами видите, уже сумерки опускаются. Через час будет темень. По лесу ночью не поедем. Застрянем.

— А так… — Лобов тоже нахмурился. — А так услышит… Танк наш грохочет как надо. Глушителя нету, вся округа будет рев двигателя слышать. — Он кивнул вперед, на грузовичок. — Он тоже. Как за ним приедет, сразу доложит.

— Лобов, ты вообще Бронина слышал? — обернувшись, зло бросил Седой заряжающему. — Да это ж затея на грани безумия!

Лобов приподнял голову. Посмотрел на меня, потом на Седого. Нахмурился.

— Давайте я просто сниму немца, — сказал он. — Тихо. Ножом. И делаем ноги.

— Не пойдёт, — покачал я головой. — Снег свежий. Мы серьёзно наследим. А там, где наследим, враг сразу поймёт, что к чему. Надо, чтобы всё выглядело так, будто он ушёл сам.

Седой засопел. Сжал кулаки. Я видел, как под полушубком напряглись его плечи.

— И всё равно я против, — сказал он. — Слишком рискованно.

— Тогда давайте я пойду, — сказал Лобов. — Вместо вас.

— И опять мимо, — сказал я. — Тебя он может просто хлопнуть. Даже церемониться не станет.

Лобов не ответил. Мрачно задумался.

Седой молчал долго. Долго думал, глядя на дорогу. Потом он чуть сдвинулся на бок, проверил часы, которые носил по-солдатски, циферблатом внутрь. Выругался. Снова устроившись на прежнем месте, глянул на меня.

Я не отвел глаз. Но и ничего не сказал. Не надо было. Взгляд мой и так передавал все четко и ясно:

«Ждать мы не можем. И должны действовать».

Да Седой и сам это понимал. Потому он тяжело и устало выдохнул.

— Затея твоя, Витя, — сказал он. — Авантюрная, аж некуда.

— Знаю. Но если все сделаем правильно, может сработать. Немцы далеко не сразу поймут, куда он делся. Если вообще поймут.

— Хорошо, — выдохнул Седой. — Но у меня есть условие.

Я молчал, глядя на него.

— Пистолет я возьму с собой, — проговорил старлей.

Я поджал губы.

— Лучше не стоит, — покачал я головой. — Вы должны выглядеть беспомощно.

— Пистолет, — нажал Седой, — я возьму с собой.

— Вы мне не доверяете? — я нахмурился.

— Это не обсуждается, — отрезал старлей.

— Вы делаете ошибку, — сказал я. — Если он решит вас обыскать, мы можем не успеть. Он станет стрелять. В отличие от нас, прятаться ему не от кого.

Старлей потемнел лицом. Но не отступил.

— Я принял к сведению, Бронин, — сказал он. — Нам придется реализовать твой хитрый план. Но если я и пойду на заклание, то только вооруженным. Точка.

* * *

Отто Шнайдер сидел в кабине грузовика, заложив руки в рваных, беспалых перчатках себе под мышки.

Мотор он заглушил ещё четверть часа назад, и теперь в кабине быстро остывало. Стекло уже затянуло изморозью, и сквозь него дорога казалась размытой, будто бы нарисованной чьей-то неумелой рукой.

Отто смотрел на неё и думал, что ненавидит эту дорогу. Ненавидит этот лес. Ненавидит этот холод, который забирается под шинель, под мундир, под кожу, добирается до костей и остаётся там навсегда.

Никто не подозревал, что их грузовик, перевозивший патроны и консервы к одной из сводных групп, засевшей не так далеко отсюда, в какой-то безымянной деревушке, встанет тут без движения.

Ни Ганс, ни Отто точно не могли сказать, в чем была причина того, что на их «Опель Блитце» закипел двигатель. Патрубки охлаждающей системы были вроде целы, а потому Отто грешил на помпу. Ганс утверждал, что замерз радиатор.

После непродолжительного спора, который напрочь испортил Отто и без того не лучшее настроение, Ганс ушёл за помощью. Ганс всегда первым предпринимал что-то, когда нужно было действовать. Однако Отто не завидовал ему. По крайней мере по этому поводу. Зависть в Отто просыпалась тогда, когда он думал, что за три месяца на Восточном фронте Ганс ни разу не выстрелил в человека. Он возил ящики, чинил машины, подносил снаряды. И всё равно получал благодарности. Его работу отмечали, и мало-помалу Ганс рос в звании.

А вот Отто… Отто стрелял. Много раз. И в военных, и в гражданских. А что было делать?

Приказы нужно исполнять. Да только его службу, казалось, офицеры и унтера воспринимали как само собой разумеющееся. Это злило Отто.

Он выдохнул, полез в карман шинели, достал сигарету. Прикурил от зажигалки, которая работала через раз. Дым поплыл к потолку кабины, смешиваясь с паром от дыхания. Отто смотрел на огонёк сигареты и вспоминал.

Под Смоленском была деревня. Маленькая, дворов на двадцать. Они вошли в неё утром, и к обеду в деревне не осталось ни одного мужчины. Женщин согнали в подвал. Отто тогда стоял у двери и слышал, как они кричат. Потом крики стихли. Потом пришли свои, довольные, весёлые, и кто-то сунул ему в руки бутылку шнапса. Он выпил. И даже не почувствовал вкуса.

Он не помнил лиц. Не помнил, сколько их было. Тех женщин. Помнил только, что на следующий день не мог смотреть на еду. И что с тех пор каждый раз, когда закрывал глаза, слышал их крик. Он думал, что со временем пройдёт. Не прошло.

Ганс как-то сказал ему: «Ты все слишком близко к сердцу принимаешь. Это война». Отто не стал спорить. Ганс был прав. Это была война. Просто Отто не понимал, почему на войне нужно делать такие вещи. По крайней мере поначалу. А потом просто взял и привык.

Не так давно Отто участвовал в уничтожении пятидесяти пленных красноармейцев, которые пытались поднять бунт. Гауптман Фогель приказал согнать их в хлев, а потом, в назидание остальным пленным русским, разнести его из пушки. Отто конвоировал пленных смертников, а позже собственными глазами наблюдал за расстрелом. И больше ничего не чувствовал. Хоть в этом отношении отпустило.

Отто докурил, выбросил окурок