Читать книгу - "В окружении - Павел Смолин"

Сашка прочитал по слогам. Кравчук подумал.

— «И не слушать пана командира». — Он хмыкнул. — Так и написано?

— Да, вот, — подтвердил Сашка. — «Nie słuchać».

Нина засмеялась и полезла за карандашом. Над польскими строчками она стала подписывать по-русски. Сашка шёл рядом и читал ей дальше. По-латыни он читал легко и с удовольствием.

— Ты где латыни нахватался? — спросил я.

— На первом курсе. Без латыни Гегеля не поймёшь. Он сам её не понимал, но цитировал.

2

К Березине вышли утром седьмого дня.

Лес кончился на высоком берегу. Внизу лежал луг, за ним широкая медленная река. На том берегу опять лес. А справа, на севере, вверх по течению, вёрстах в двенадцати, в дымке стоял город. Водокачка, трубы, купол. Над городом в двух местах поднимался ровный дым, не пожар, просто топили.

Я поднял винтовку и посмотрел в прицел. Через реку у города мост с будкой и шлагбаумом, двое с белыми повязками и один немец. По мосту на телеге ехал мужик, и все трое по очереди заглядывали к нему под сено.

Лев встал рядом со мной на краю обрыва.

Он долго смотрел на город. Я не мешал. Семён отвёл людей и коней назад в лес. Пашка лёг за кустом с перископом и разглядывал реку.

— Бобруйск, — проговорил Лев.

— Вижу.

— Двенадцать вёрст. — Он не отводил глаз. — Пешком к вечеру буду. Я город знаю, каждый двор. К ночи найду своих. К утру выведу. Догоню вас на той стороне.

— Нет. — Я покачал головой.

Лев повернулся ко мне. Лицо у него было спокойное.

— Я не спрашиваю, Коля. Я тебе сообщаю.

— А я тебе говорю: нет.

— По званию я старший.

— Ты сам приказ подписал на листовке. Хочешь, принесу.

Лев помолчал, потом опять посмотрел на город.

— Вечером поговорим, — решил он.

— Поговорим.

Он остался стоять на обрыве. Я ушёл к коням. Семён подошёл ко мне через минуту.

— Пойдёт, — бросил он вполголоса. Хмыкать не стал.

— Знаю. Ночью от него не отходи.

— Не отойду.

Над рекой низко вдоль берега пролетел лёгкий медленный самолёт с журавлиными ногами. Прошёл с юга на север к городу, покачиваясь. Мы лежали в кустах. Он нас не увидел. Или увидел.

3

В глубоком овраге развели маленький костёр из сухих веток под самым корнем вывороченного дуба. Готовить на нём было нечего. Просто кипятили воду и пили кипяток.

Лев сидел у огня напротив меня. Остальные спали, кто где. Семён лежал в трёх шагах с открытыми глазами.

— Говори, — разрешил Лев.

— Тебе не надо в город.

— Почему?

— Потому что тебя возьмут у первого поста. Документов у тебя нет. На мосту стоит полицай из местных. А ты в этом городе учился, потом учил. Он тебя, может, в школе видел. Ты ему пятёрку не поставил, он тебя запомнил.

— Я пойду не через мост. Вброд. Огородами. — Он махнул рукой в сторону.

— Хорошо. Огородами. Пришёл. Нашёл своих. Дальше?

— Выведу.

— Куда? — Я подбросил в огонь ветку. — Маму. Отца. Кто ещё?

Лев помолчал.

— Фира. Сестра, шестнадцать в июне исполнилось.

— Маму, отца, Фиру. Через город, пост, через Березину. С наганом, на котором изолента.

— Я понимаю, что это трудно.

— Лёва. Это не трудно. Это невозможно. — Я говорил тихо, чтобы не будить людей. — Ты сам видел, что в Старом Селе. Нашивки. Работают под конвоем. Это только начало, Лёва.

— Начало чего?

Я смотрел в огонь. Я знал, чего начало по книжкам, фильмам, экскурсии в одном белорусском лесу, куда нас возили однажды ещё курсантами. Знал точные цифры, сказать ему не мог.

— Они будут их убивать. Всех. Не так, как в Гражданскую, не погром, когда налетели, пограбили и ушли. А по спискам. Стариков, детей. Всех, кого найдут.

Лев смотрел на меня через огонь.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю.

Он не стал переспрашивать. Он вообще давно перестал у меня допытываться, откуда я что знаю.

— Тогда тем более, — проговорил он.

— Тогда тем более тебя там убьют. Вместе с ними. И никого не выведешь. — Я помолчал. — А журнал кто довезёт?

— Журнал. — Лев усмехнулся, первый раз за вечер, криво. — Журнал можно и Пашке отдать.

— Пашка дистанции считает, Лёва. А ты людей. Он запишет «сорок три машины». А ты Вульку прописал. Всех мужиков из сарая, поимённо: Шилова, курского, Гуляева из Гомеля. Кто учтёт всё это, кроме тебя?

Лев ничего не ответил. Он полез в нагрудный карман, достал спичечный коробок и открыл. Там в вате лежал один патрон к нагану.

— Это я с Бреста ношу, — объяснил он. — Для себя. Мне казалось, это самая важная вещь, которая у меня есть.

Я ничего не сказал.

— Коля. — Он закрыл коробок. — А если бы у тебя? Мать там, в Рязани. Немцы. Ты бы не пошёл?

Я подумал о матери Сомова, о которой знал только по письму в вещмешке. О Рязани, где я ни разу не был.

— Пошёл бы, — признался я. — И меня бы там убили. И правильно бы ты меня не пускал.

Лев долго молчал. Кипяток в котелке у него остыл, он его не пил.

— Мы на Пушкинской живём, — вдруг сообщил он. — Двадцать шесть. Второй этаж, окна во двор. Ты всё говоришь: Пушкин. А мы на Пушкинской, между прочим.

— Не знал.

— Откуда тебе. — Лев поставил котелок. — Отец сапожник. Мама шьёт. Фира в девятом классе. В мае я приезжал, ходили в летний сад. Я тебе рассказывал? Там оркестр фальшивит.

— Рассказывал. Но вальс могут.

— Но вальс могут, — согласился Лев.

Потом он раскрыл журнал на чистой странице при свете костра и стал писать. Когда он закончил, повернул журнал ко мне.

«Каган Моисей Лейбович, 1889 г.р., сапожник. Каган Хая Соломоновна, 1893 г.р., портниха. Каган Эсфирь Моисеевна, 1925 г.р., ученица. Бобруйск, ул. Пушкинская, 26, кв. 4».

— Зачем?

— Чтобы было.

Он закрыл журнал, сунул его за пазуху и лёг лицом к стенке оврага. Семён в трёх шагах закрыл глаза.

Ночью Лев никуда не ушёл. Под утро я проснулся и увидел, что он сидит на