Читать книгу - "Лебединая песня: Диана, моя сестра - Чарльз Спенсер"

человека и явно стремился дистанцироваться от таблоидов. Я был благодарен ему за то, что в этот момент, когда я был особенно уязвим, он не стал задавать никаких вопросов. Он не искал материал для статьи — он просто обращался ко мне как человек к человеку, переживающему ту глубокую семейную утрату, с которой большинству людей в какой-то момент жизни приходится столкнуться.

Некоторые комментаторы говорят, что в то время Британию охватила массовая истерия. Так они пытаются объяснить то, чего иначе не могут — или не хотят — понять.

Конечно, это была всеобщая эмоциональная реакция, но я не думаю, что это была истерия. Это было искреннее и очень настоящее чувство. Мне всегда казалась особенно незрелой попытка найти неподдельным эмоциям нелогичную и даже постыдную причину. Такой подход позволяет тем, кто не готов признать глубину общей боли и огромную цену, которую приходится платить за коллективную утрату, просто отмахнуться от нее.

В неделю после смерти Дианы я сказал моей семье: если бы за день до роковой аварии провести всемирный опрос и спросить, кого люди считают наименее вероятным кандидатом на смерть, она вполне могла бы оказаться на первом месте. Она была такой молодой и здоровой, казалась полной жизни и неуязвимой. Как она вообще могла оказаться среди тех, кому суждено умереть?

И тогда, как и бесчисленное множество раз после ее смерти, мне хотелось одного: чтобы Диана знала, как сильно ее любили в последние дни ее жизни. Я убежден, что она этого не знала — более того, боюсь, она думала совершенно обратное. Она запоем читала британские таблоиды, хотя мы, любившие ее, просили ее этого не делать, потому что не могла заставить себя от них отказаться. И, к ее глубокому отчаянию, очень многое из того, что писали о ней в то время, было критическим и жестоким.

Брижит Бардо, французская кинозвезда, которую за поколение до Дианы так же обожала и подвергала тщательному анализу мировая пресса, однажды призналась создателю документального фильма, что из-за этого чувствовала себя "загнанной в угол, пойманной в ловушку, задушенной, почти лишенной возможности дышать, до такой степени, что просто хотелось умереть". И где-то глубоко внутри меня жила тревога, что Диана в моменты наибольшей уязвимости могла чувствовать то же самое.

Несомненно, значительная часть британских прессы настроилась против нее. В то воскресное утро, пока она лежала при смерти, а затем после ее смерти, несколько лондонских таблоидов поспешно сменили свои первоначальные жестокие заголовки, в которых они смаковали подробности личной жизни Дианы, на слова потрясения и скорби. "Ньюс оф зе Уерлд" и "Санди Миррор" вынесли огромными буквами заголовок "ДИАНА УМЕРЛА", посчитав, что их читатели не смогут воспринять ничего, кроме этих двух слов.

При ее жизни значительная часть Флит-стрит, казалось, считала, что Диану необходимо крепко удерживать в созданных специально для нее колодках. Такова была судьба, которую, как они решили, она заслуживает. Они видели, как люди жадно глотали их злобные публикации.

Но, как мне кажется, они не до конца понимали собственных читателей. Да, люди бесконечно интересовались историями о Диане. Но если бы освещение ее жизни было доброжелательным и справедливым, а не таким, каким оно было на самом деле, подозреваю, тиражи газет только выросли бы.

Многие читатели не позволили печатной прессе изменить их отношение к Диане, когда та обратилась против нее. Между ними уже возникла связь, позволявшая принимать или понимать ее человеческие слабости, а ее борьба находила у них отклик.

После смерти Дианы я получил множество писем, особенно от женщин, которые проходили важные этапы своей жизни одновременно с ней, хотя жили на других континентах и в очень разных жизненных обстоятельствах.

Они тоже рано вышли замуж, родили детей, а затем столкнулись с трудностями жизни с мужьями, которые не могли соответствовать их мечтам и ожиданиям. Они тоже разводились или боролись с личными демонами, напоминавшими о расстройствах пищевого поведения Дианы. Такие женщины чувствовали, что Диана их понимает, и, в свою очередь, считали, что понимают ее. То, что женщина, окруженная таким невероятным ореолом гламура, могла разделять их разочарования и боль и одновременно восхищать их своей харизмой, красотой и характером, создавало уникальный, негласный договор между ней и ними.

Некоторые также понимали, что дела, которым Диана отдавала свои силы, были важны не только для нее, но и для всего мира. Представители ЛГБТ-сообщества навсегда остались благодарны ей за то, что она сделала для них, когда десятью годами ранее в одной из лондонских больниц без перчаток пожала руку безымянному пациенту, больному СПИДом. Этот жест опроверг ложь таблоидов, называвших СПИД "чумой геев". Диана распространила свою борьбу со страхом и предрассудками по всему миру: в 1991 году она посетила приют в Сан-Паулу, где жили дети, от которых отказались родители из-за того, что они были ВИЧ-положительными или болели СПИДом.

То же самое она делала и для людей, страдавших проказой. В 1989 году в Джакарте, Индонезия, она взяла за руку человека, больного проказой, а затем отправилась в Индию, Непал и Зимбабве, выступая против стигмы, связанной с этой болезнью, и вновь подчеркивая, что проказа не передается через прикосновение.

В те недели, которые оказались последними в жизни Дианы, я получил от нее длинное письмо, в котором она с воодушевлением рассказывала о своей поездке в Боснию и кампании против противопехотных мин. Она описывала встречи со многими вдохновляющими людьми — жертвами, лишившимися конечностей или зрения, а также с теми, кто боролся за искоренение этого рукотворного бедствия. Диана полностью и осознанно посвятила себя новому делу. И все же ее раздражало, что пресса по-прежнему гораздо больше интересовалась ее личной жизнью — развернулась настоящая борьба за фотографии папарацци, на которых Диана и Доди Файед проводили время вместе на яхте в Средиземном море, — чем серьезным освещением ее кампании против противопехотных мин.

Мы вернулись в дом Джейн и Роберта, и в ту ночь я не ложился спать до поздней ночи, перечитывая свои слова снова и снова.

Пресс-секретарь Тони Блэра Аластер Кэмпбелл в тот же день, 5 сентября, накануне похорон, записал в своем дневнике: "Пирс Морган позвонил и попросил меня сделать все возможное, чтобы Чарльз Спенсер не критиковал прессу в своей речи". Он беспокоился о том, что я могу сказать в своей поминальной речи.

Кэмпбелл, с которым я познакомился лишь несколько лет спустя и с которым на тот момент ни разу не встречался, ко мне не обратился.

Во всяком случае, к тому времени было уже слишком поздно.