Читать книгу - "Лебединая песня: Диана, моя сестра - Чарльз Спенсер"

такие моменты, когда она была с семьей или с друзьями, с которыми познакомилась еще до замужества, Диана, казалось, считала важным показать нам всем, что она по-прежнему умеет помогать по дому. Даже после того, как на протяжении многих лет жила во дворцах и особняках, она никогда не утратила своей хозяйственности. Какая-то ее часть всегда оставалась той маленькой девочкой, которая любила проверять, надежно ли задернуты шторы в Парк-хаусе перед наступлением ночи.

После ужина взрослые, находившиеся в доме, прошли несколько сотен ярдов вверх по наклонной дороге к Кенсингтонскому дворцу, миновали полицейский пост и направились дальше, к квартире Дианы.

В ее дверь мы все за эти годы входили множество раз — нас встречал либо дворецкий, либо кто-нибудь из целой череды гордых непальских лакеев, прикомандированных к ее дому из гуркхского полка. Для этих солдат, казалось, было особой честью служить Диане.

Меня приглашали подняться по темной, огромной лестнице королевской резиденции в кабинет-гостиную, оформленную так, чтобы отражать самое солнечное настроение Дианы — голубой цвет незабудки господствовал в палитре чистых, свежих оттенков. Для своего личного пространства она выбрала солнечное тепло в качестве главной темы.

Диана врывалась, полная жизни, с широкой улыбкой и радостно кричала:

— Ура! Карлос! — распахивая руки, чтобы крепко меня обнять.

Иногда она была одета для какого-нибудь официального мероприятия, а иногда она прибегала с занятия танцами в другой части ее дома. Но она всегда с нетерпением ждала новостей, сплетен и веселья, которые продолжались за простым обедом в соседней столовой.

Однажды, когда я поднимался по лестнице, сквозь стены грохотал тяжелый ритм диско.

— Ради бога! — возмущенно крикнул принц Чарльз. — Заставьте ее выключить этот адский грохот!

В другой раз, когда я пришел к ней в гости в студенческие годы, Диана неожиданно вручила мне целую кучу разных вещей — деревянные плечики и жестяные кружки, — и на каждой было написано "Чарльз".

— Вот, Карлос, можешь взять это для своего нового дома! — сказала она.

Я поблагодарил ее. Тут в комнату случайно вошел принц Чарльз. Я встал, поклонился ему, пожимая руку, и назвал его "сэр" — так, как в нашей семье всегда полагалось обращаться к мужу родственницы.

— Что это у тебя? — спросил он, и любезность в его голосе сменилась резкостью, когда он заметил лежавшие передо мной старые, разрозненные вещи.

— Я просто отдаю Чарльзу кое-какие мелочи, — сказала Диана.

— Но ведь это же мои, разве нет? — спросил он. — На них мое имя...

Я покраснел.

— Как бы были твои, — легко сказала Диана, — но ты ни разу ими не пользовался, они годами лежали в шкафах и пылились, а теперь их и вовсе собирались выбросить. Так что теперь они принадлежат моему младшему брату — и он будет ими пользоваться.

— Ну да. Конечно, буду, спасибо. Но вообще-то мне они не нужны, — сказал я, отодвигая вещи и стараясь поскорее выйти из зоны перекрестного огня семейной ссоры.

— Но теперь они твои, Карлос! — спокойно сказала Диана, завершив спор безмятежной улыбкой, после которой ее муж с каменным лицом вышел из комнаты, даже не обернувшись.

В этот раз — в последний раз, когда мы пришли в лондонский дом Дач, — мы, ее близкие родственники, дальше первого этажа не прошли. Мы знали, что тем вечером ее гроб должны были перевезти на катафалке из Королевской часовни в Кенсингтонский дворец, и теперь увидели его. Он уже стоял там, готовый, и должен был оставаться на этом месте до следующего утра, когда Диана навсегда покинет этот особенный для нее дом.

Рядом были два священника с молитвенниками в руках.

Мерцающие свечи в великолепных позолоченных подсвечниках, которые сопровождали гроб из Королевской часовни, мягко освещали это глубоко волнующее, словно неподвластное времени место.

Теперь я думаю о ночных страхах, которые мы с Дианой делили в детстве, в Парк-хаусе, и о том, как нам было необходимо, чтобы на прикроватной тумбочке горела свеча, чтобы мы могли почувствовать себя достаточно защищенными и спокойно погрузиться в целительный сон.

Было что-то правильное и поэтичное в том, что свечи освещали эту ночь перед похоронами, согревая своим мягким светом Диану, которая покоилась в вечном покое после жизни, наполненной столькими изнурительными потрясениями.

В атмосфере ощущались и безысходность трагедии, и величественная торжественность. Великолепие окружающей обстановки напоминало о простой истине: никто — каким бы ни было его положение в жизни — не избежит смерти. Из мрачного благоговения и множества других, более глубоких чувств мы говорили едва слышным шепотом.

Священники обещали ни на минуту не оставлять Диану одну. Их бдение должно было продолжаться до самого утра.

Моя сестра вызывала редкую преданность даже после смерти.

* * *

Позже той ночью, понимая, что заснуть будет непросто — если вообще удастся уснуть, — некоторые из нас решили тихо выйти в соседний Кенсингтонский парк, чтобы возложить цветы. Мы затерялись среди десятков тысяч других людей, пришедших в этот поздний час проститься с Дианой.

Зрелище было необыкновенным. Повсюду лежали цветы — букеты, охапки, небольшие букетики, — и многие из них громоздились у железных ворот, отделявших Кенсингтонский дворец от парка. Люди со всего мира сбивались в группы на земле — сидя или на корточках — вокруг свечей и благовоний, горящих в честь женщины, с которой они чувствовали такую сильную связь.

Для одних она была их принцессой. Для других — кумиром. А для многих, возможно, она стала символом крайней непредсказуемости жизни и постоянно присутствующей опасности смерти — образом немыслимой трагедии: женщины, которую так рано забрали у ее сыновей, хотя сама она была еще совсем молода.

Ничего более удивительного я никогда в жизни не видел. Повсюду были люди, которых объединило желание попрощаться с человеком, каким-то образом сумевшим так глубоко их тронуть. Как сказала мне Джози: "Эти люди очень, очень сильно любили ее, Чарльз, и отождествляли себя с ней. Каким-то образом Диана словно показала им их собственное отражение, и именно за это они ее и любили". Я добавил свои цветы к бесчисленным букетам вокруг меня.

В ту ночь в садах Кенсингтонского дворца был и журналист примерно моего возраста, пришедший вместе со своей спутницей жизни. Они подошли ко мне, и, пока она молча стояла рядом, он тихо сказал, что знает, кто я, а затем выразил свои соболезнования.

Он работал в респектабельном сегменте лондонской прессы, производил впечатление доброго и понимающего