Читать книгу - "Дневник 1939–1945 - Пьер Дриё ла Рошель"

Я говорил о том, что спрячусь где-нибудь у друзей на чердаке. В голове у меня возникали всякие воспоминания из романов. Хотя она в жизни все преувеличивает, временами она почти что была убеждена моей богатой аргументацией, с помощью которой я поддерживал свое состояние безумства, и начала бояться как за себя, так и за меня. Она предложила спрятать меня у подруги в Дора на уединенной ферме. Постепенно я успокаивался, и поскольку никто меня не арестовывал, я начал сомневаться в том, что по департаментам было разослано циркулярное письмо о моем розыске! К вечеру я уже был достаточно спокоен, но на всякий случай остановился в Дордоне, потому что был там знаком с человеком, занимавшим довольно важный пост в администрации, и о котором думал, что он разъяснит мне состояние умов в правительстве.

Поразительная непоследовательность. Я замучил эту семью своими язвительными насмешками, своим дурным расположением духа, обвиняя их в неисправимом демократизме и чуть не поссорился с ними.

Мы провели ночь в восхитительном доме на берегу Дордони, в доме одной женщины, наполовину еврейки, которую я стал презирать после того, как был ее любовником; одновременно с этим у меня был роман с Николь Б(ордо), которая теперь везла меня в своей машине.

На следующий день я снова отправился в семью, о которой рассказывал, а потом поселился в гостинице рядом с их домом[201]. Эта гостиница была переполнена обеспокоенными еврейскими семьями, которые, однако, держались мужественно. Они меня узнали и встретили с тоской, чуть не со страхом. Достаточно гротескная ситуация.

Постепенно страхи мои рассеивались. Смещение Манделя меня более или менее успокоило[202].

Но как же тягостно жить в этой переполненной гостинице, где не с кем поговорить. Кругом одни женщины, слова которых отяжелены и усложнены всеми вчерашними предрассудками.

В течение десяти дней у меня не возникло желания написать хотя бы строчку. В то же время, видит Бог, как много я должен сказать о том, что происходит. Я спешу вернуться в Париж — чтобы знать и чтобы выполнить свой долг.

Когда я уезжал из Парижа, консьержки из соседних домов кричали, что я кагуляр[203]: «Он нас довел до беды, а теперь уезжает».

В то же время я иногда возвращаюсь к своим размышлениям о философии и высокой религии, и я чувствую тот прогресс, которого добилась моя душа благодаря очищенной линии поведения. Для меня теперь политика — только один из элементов моих воззрений. Я читаю Библию и ценю ее как памятник литературы, но она представляется мне бедной с той точки зрения, которая интересует меня.

У святого Павла всего лишь одна философская идея, да и той он обязан грекам, арийцам.

Тысяча мелких фактов за прошедшее время доказала с большей остротой, чем раньше, что данная война — война евреев и англичан. И вот уже скоро мы избавимся и от тех, и от других.

Пятница 21-е

Я никогда еще не дышал таким спертым воздухом. Обилие чепухи становится бедствием. Как будто идет состязание в том, кто станет самым глупым среди французов, еще глупее, более неосведомленным, дальше всех стоящим от любой человеческой истины, дальше всех от мужской прямолинейности. Что касается женщин, то лучше не будем об этом говорить.

Я гляжу на этих людей, которые еще находятся под влиянием английской пропаганды и которые через три месяца будут перекованы немцами. Вот уже давно французов нет, а есть англофилы, русофилы, италофилы или даже германофилы (эти последние не очень многочисленны, а главное не слишком смелы).

В этой маленькой гостинице на берегу Дордони раздаются самые нелепые речи: «Мы не должны бросить Англию», «Невозможно, чтобы Франция перестала быть Францией». Увы, Франция уже давно перестала быть прежней Францией, а глупая Англия эксплуатировала и развивала ее слабость и при этом претендовала на то, что отчасти поддерживает ее своей силой и для своей пользы.

Проходят солдаты, растерянные, совесть нечиста. Конечно, они были плохо вооружены и под командой плохих командиров, но им действительно кажется, что сделали они далеко не все возможное. Плетью обуха не перешибешь, как угодливо подсказывает народная мудрость. Уже в 1914 году я не считал их хорошими солдатами. В основе их обороны и наступления всегда было что-то пассивное. Никогда не было решительности и самоотдачи.

Петэн напомнил истину, которую я записал с 1922 года в свою первую книгу на политическую тему[204]: в 1914–1918 гт. Франция победила в войне только благодаря помощи многочисленных союзников, только благодаря поддержке всего мира. При столкновении один на один немцы, должно быть, победили бы нас по меньшей мере с такой же легкостью, как в 1870 году.

Я разговариваю с одним солдатом; как фаталист я попал на коммуниста, который с восторгом в экстазе говорит мне: «Немцы ослаблены, этим воспользуется третья держава. Сталин уже наступает на Литву», у дураков потрясающая сила веры, Я обронил: «Вам не кажется, что он поступил бы лучше, если бы атаковал в самый разгар боев, а не ждал момента, когда у немцев будут развязаны руки». По лицу его пробежала легкая тень, но он открещивается от соблазна выразить сомнение.

Столовая наполнилась штабными, которые так похожи на путешествующих французов. Штабные из тыловых частей, движущиеся в самый глубокий тыл, мелочные бюрократы, теряющие свою мелочную спесь и сварливость, занимающие места за обеденным столом под разочарованными взглядами штатских. Вся эта публика мечтает только о том, как бы вернуться домой и удить рыбу, надеясь на то, что дела их так незначительны, что гестапо не будет ими заниматься. Францию ожидает еще бо́льшая степень падения, чем Голландию, падение с еще большей высоты.

Если случайно Германия не аннексирует Францию, французы передерутся, движимые мелочной ненавистью, они проявят настолько явную неспособность к самоуправлению, что в конце концов Гитлер будет вынужден проявить по отношению к ним высшую милость и будет держать их под своим крылом.

Зрелище, которое будет являть последнее поколение французской литературы, будет ужасным. На кого станут похожи эти мориаки, жироду, отделенные от Разных моруа и бернштейнов?

А господин Мориак со своим предательским и из-вращенным милосердием по отношению к коммунистам, Со своими глупыми статьями, направленными против

Гитлера? А слащавый и хитрый Дюамель? А этот Жироду с его фальшивыми «Полномочиями»[205]?

Бернанос унес ноги, перебравшись за океан, что показывает его колоссальное чутье[206].

А англоман Моран[207]?

Моруа и Бернштейн в Америке будут представителями французской литературы, как они всегда