Читать книгу - "Дневник 1939–1945 - Пьер Дриё ла Рошель"

это делали. Эти евреи будут писать по-английски так же легко и так же безвкусно, как и по-французски.

Бенда, Суарес — куда они отправятся подыхать?

Как снова всплывут коммунисты? Арагон? Мальро?

— А все эти оевреившиеся из высшей администрации и из банков?

Я уже представляю, как переменится такой великий агент капитализма, каким был Детёф, который четыре года назад был завзятым антифашистом и писал этой зимой книгу, обличающую Гилера.

Господин Пруво вновь добился должности главного пропагандиста, несомненно, для того чтобы переродиться и как можно скорее клясться в верности немцам.

— Обязать господина Котнареню продать газету «Фигаро» и передать ее Карбуччья[208] и Мансуру[209].

— Создать коллектив, но с кем? Селин, Жионо(?), отстранить Петижана, Жувенеля, Фернандеса. Спросить Жуандо. Марьон (еврей?)

— Вернется ли Дорио?

Селин и Жионо найдут общий язык с немцами. И не без причины: это лучшие писатели нашего времени, как и Бернанос.

Монтерлан, который поддразнивал коммунистов и писал в «Коммюн» и «Ле Суар», будет по-прежнему скрываться у себя в норе, как это делает с того момента, как его прорвало в сентябре 1939 года[210]. Тогда он был очень смелым, потому что это было чистым притворством.

Что касается «НРФ», то они будут валяться у меня в ногах. Это сборище евреев, педерастов, застенчивых сюрреалистов, масонских пешек, — все они будут биться в судорогах. Галлимар, лишившийся своего Хирша[211] и кое-кого еще; Полан, лишившийся своего Бенда, — будут красться вдоль стен, поджав хвосты.

И этот жалкий Птижан, который стелился под евреев и демократов, который увлекался официозным и безадресным патриотизмом!

Неужели у Морраса хватит такта и он наконец умрет?

А Жид со всеми своими дружками немецкими евреями и своими педерастами из эмигрантов?

А Шлюмберже, который запоздало изображал Барреса в этом «Фигаро» румынского еврея?

Мои враги: Арагон, Бернштейн, Бенда, Полан, Хирш, Фернандес, Альфан, Жерар Бауэр.

Мне безразличны: Парэн, Моннье, Мольнье, Птижан.

Сблизиться с Селином, с Жионо(?), Мальро(?). Главное — искать новых, их образовывать. Бразийяк? Нет, никаких педерастов или полуевреев.

— Переиздать: «Жиль», «Юношеские сочинения» сборник последних статей.

— Основать журнал, почти единолично.

— Франция должна быть поделена на несколько крупных регионов: бывшие провинции французской империи (Лилль, Лотарингия, Эльзас…), Галлию франков от Соммы до Луары, Аквитанию, Прованс.

— Очистить Французскую академию, упразднить премию Гонкуров. Провести чистку всей Академии наук. Закрыть Эколь Нормаль и отменить ученые звания. Ограничить распространение среднего образования, отменить всякие возможности сдачи экзаменов, получения стипендий и компенсаций. Сорбонну и все высшие школы перевести в провинцию. Закрыть несколько университетов. Сломать дух Политехнической школы и инспекционного ведомства Франции.

— Ударить по доминиканцам, по иезуитам(?).

— Преследовать евреев-полукровок.

— Отделить министерство внутренних дел и президентский дворец на Елисейских полях от соседних домов и пристроек-паразитов. Уничтожить вокзал Орсэй, больницу на улице Сен-Пэр. Утвердить статус исторического памятника для всего старинного квартала на левом берегу Сены. Снести в нем современные дома.

Уничтожить Трокадеро — еврейскую архитектуру[212]. Засадить это место тополями. Снести Эйфелеву башню.

— Устроить разгром в рядах учителей начальной школы. Создать новый орден учителей. Развивать техническое образование.

Выселить из городов людей, родившихся в деревне.

— Разрушить вокзал Сен-Лазар, вокзал Монпар-нас, Центральный рынок Парижа, Биржу. Превратить Париж в сад. Спасти Елисейские поля, регламентировать световую рекламу, вывески, афиши. Парижские предприятия рассеять по провинции. Изгнать заводы рено и Ситроен.

— Перестроить Лион и Марсель.

Суббота 22-е

Франция не сможет больше подняться. Войны всего-навсего парафируют очевидные и совершенно законные соглашения этой осени.

И к тому же, умирает не только одна Франция, умирают и все другие отечества. Я писал об этом, Европа восстала против отечеств и пожирает их. Сама Германия, становясь империей, так прекратит свое существование в форме отечества во плоти: она лишится остатков своей крови, продолжая кормить имперскую администрацию.

Не имея диктаторов, Франция и Англия не смогли дать Женеве власть, которая могла бы подчинить Европу. Об этом я тоже говорил: Женева падет под властью фашизма. Лишь два-три выдающихся человека могут выработать в их совете умные решения, в число которых входит обеспечение экономического и политического единства Европы, которое стало неотложным уже давно.

Это не могли совершить председатели государственных советов, мандаты у которых были эфемерны и малозначительны. Парламентская демократия не могла создать единую Европу, она ведь не могла уже править даже собственными отечествами.

Франция нуждается в том, чтобы Германия вырвала ее из ее провинциализма и бросила в великий ноток автаркии, располагающей огромными средствами. Гитлер в Париже, как представитель единственного великого промышленного государства в Европе, подобен Нью-Йорку, который высадился в маленьком городишке Среднего Запада.

Немецкий социализм, ослабленный остатками капитализма, вооружен лучше, чем плуто-демократия Рузвельта, чтобы организовать широкую автаркию без миллионов безработных.

После падения Англии, что желательно увидеть как можно скорее, Гитлеру без боя удастся обеспечить себя сырьевыми ресурсами, нефтью из Ирака, Индонезии и Филиппин, хлопком из Африки, масличными культурами, шерстью(?).

При старом режиме мы не были свободны. Некая лицензия, дьявольским способом затягивающая на сумрачную и безрадостную дорожку сексуального беспредела, как занавесом отделяла от вопиющего отсутствия моральной свободы. Невозможно было сказать того, что хочешь, ни в прессе, ни даже в книгах. Тайная и лицемерная цензура осуществлялась с активной помощью всех тех, кто тайно или явно служили режиму, ждали от него различных благ или попросту спокойствия для себя лично.

Я испытывал это ежедневно на протяжении двадцати лет жизни в литературе. Всякий дух гордости, требовательности, ультиматума был запрещен. Не требовалось, чтобы главный редактор был масоном либо под властью владельца-еврея, чтобы отказаться напечатать статью, в которой вы хотите вывести нацию из оцепенения, стряхнуть с нее вялость. Было предписано не молчание, а нечто более изощренное и гибельное: болтать вполголоса обо всем и ни о чем и никогда не произносить решительное слово.

И невероятным стало то, что эти люди, которые создали эту посредственность, эту дремоту, это обессмысливание и всеобщую измену, — они вдруг захотели извлечь из-под этой груды обломков силу, способную воевать. Эти люди, которые убили все добродетельное, что крылось во французском духе и во французском сердце, теперь претендовали на то, что возродят эти добродетели одним махом и сделают людей бойцами, наделенными силой, ловкостью и жертвенностью.

Все, что было бесконечно далеко от подлинного знания серьезной политики, от знания того, каков человек в действии: эти евреи, эти чиновники-рационалисты, журналисты из масонских лож и из кафе, эти кулуарные политиканы — все они стали взывать к оружию и призывать к жертвенности. Эти юристы из синагог и из масонских лож, эти крикуны из конгресса и парламента стали