Читать книгу - "Сын помещика 17 - Никита Васильевич Семин"

С одной стороны, Олешкин понимал, что его хотят втянуть в какую-то интригу. И это ему не нравилось. С другой — закон он ведь не нарушает? Бумаги на облаву он напишет, людей пошлет, порядок соблюдет. И реформа все равно будет введена, просто другим аристократом. Но все равно на душе у него было погано. Еще и от того, что даже если бы юноша согласился перенести свое выступление, городовых на площади все равно бы не было: он уже дал знать десятским, чтобы к полудню шли не в город, а за околицу. А вот толпа стала бы куда больше. На чем и настаивал Мартын Сафронович да те, кто за ним стоит.

— Прости господи раба грешного, — перекрестился капитан украдкой и ускорил шаг.

Пусть слова про каторжанина были ложью, но отдать приказы на формирование облавы надо было со всем тщанием. Чтобы после, когда начнут допытываться, где городовые были, все выглядело самым пристойным образом и на самого Олешкина никто ничего дурного не подумал.

В участке он сел за стол, придвинул к себе лист и вывел: «По полученным мною сведениям, сего числа ночью в деревне Ивовке усмотрен беглый каторжник, коего приметы…» в качестве примет он записал внешний вид одного из беглых заключенных, на которого давно пришла бумага — задержать немедля при обнаружении. Поставил число, подписался с нажимом, промокнул и протянул лист уряднику, который ждал у двери, вертя в руках шапку.

— Возьмешь десять человек, — сказал капитан, глядя не на урядника, а на лист. — Оцепите овраг и дворы за оврагом. Ежели кто спросит, отвечать: распоряжение мое, по делу о беглом. И чтобы к вечеру у меня был ответ: нашли либо не нашли.

— А ежели не найдем? — спросил урядник.

— Напишем, что ушел. — Олешкин помолчал и добавил: — Только тщательно там все ищите, не торопитесь никуда.

Урядник вышел. Капитан посидел немного, глядя на закрытую дверь, потом достал из кармана конверт, повертел его и убрал в верхний ящик стола, подальше, за папку с прошлогодними недоимками. За окном светало, по улице шли сани, а Олешкин все еще корил себя в душе, что никак не может помочь юноше, который попал в гущу дворянских интриг по молодости и наивности своей.

Глава 18

19 февраля 1860 года

Петровск

После ухода Олешкина я вернулся в комнату, сел к остывающему стакану и просидел так минуты две. Мне не хотелось признаваться себе, но после разговора осталось чувство, будто я только что отказался от протянутой руки. И еще я вспомнил, как Олешкин смотрел не в глаза, а на фуражку в своих руках, и как он ждал, что я испугаюсь, и как будто обрадовался, когда я не испугался. Или мне показалось все?

Впрочем, думать об этом долго я себе не дал. Причина у меня торопиться была, и я уже предвкушал, как разберусь с делами в Петровске и скоро увижу свою Настю. Да и переживания Олешкина я не так сильно разделял. Если возникнут проблемы на площади, то я смогу на время укрыться в той же церкви, а через местного священника передать весть капитану, чтобы он с городовыми срочно прибыл обратно. Посижу пару часов, да и все. Уж в церкви народ буянить не будет — не то время. Люди в этом веке богобоязненны и вершить самосуд в святом месте не станут. Уняв такими мыслями свою тревогу, которую все же смог в меня вселить исправник, я засобирался и вскоре уже шел по направлению к местной церкви.

Когда подходил ближе, то обратил внимание, что народу на площади немного, что и логично — все же сегодня не воскресенье, когда все на службу идут с раннего утра. Но все равно отметил, что люди потихоньку прибывали. Словно откуда-то прознали о моем скором выступлении. А ведь я думал сначала с местным священником поговорить да попросить его разослать об этом весть, да уже потом выходить «к народу». И был уверен — соберется немного человек, и формально я свою работу выполню, а неизбежные вопросы потом лягут на плечи сформированной комиссии. И туда уже толпой не смогут прийти, а значит, и бедлама будет меньше.

В церкви было относительно тихо. У стены стояли старухи в темных платках, двое стариков с палками, баба с ребенком на руках, а у самого выхода, у притвора, переминались человек пять молодых мужиков в тулупах, и в церковь они зашли не столько молиться, сколько погреться и посмотреть, кто придет. Свечей горело мало, и лики на иконах казались темнее обычного. Пахло ладаном, воском и мокрой овчиной.

Я подошел к послушнику и попросил позвать его настоятеля. Молодой парень лет двадцати смиренно поклонился и попросил обождать, так как протоиерей Матфей сейчас занят.

Только через полчаса я увидел местного «владыку». Протоиерей был сухим стариком с прядями, прилипшими к вискам от пота. Первым делом, как он подошел ко мне, широко благословил, не спрашивая, кто я и зачем. Впрочем, вскоре стало ясно, что мое появление для него не стало неожиданностью.

— Наслышан о вас, — сказал он тихо. — От благочинного бумага пришла, а в бумаге той прописано, чтобы пастыри новой воле ни в чем препятствия не чинили, а людей наставляли принять ее спокойно. Вы, стало быть, и есть тот дворянин, что волю государя приехал к нам вводить?

— Да, это так, — сказал я. — Роман Сергеевич Винокуров.

Он оглядел меня с головы до ног, не обидно, а обстоятельно, как оглядывают нового человека, прежде чем выдать ему свой вердикт.

— Молоды вы, — сказал он. — Ну да не мне о том судить, коли государь рассудил, что вы справитесь. Говорить будете на площади?

— Где же еще, — хмыкнул я. — И хотел просить вас, отче, сказать передо мной слово, а до того — созвать людей. Вас здесь знают, а меня нет. Коли я первый выйду, так и слушать меня станут, как чужака и незнакомца, а если вы сначала скажете, что за мной стоите, то и отношение будет иное.

Матфей помолчал, вытирая лоб платком, и не торопясь соглашаться идти исполнять мою просьбу.

— Скажу, — ответил он наконец. — Только вы мне одно объясните, чтобы я сам не соврал перед людьми. Что им объявят? Землю отдают?

—