Читать книгу - "Дневник 1939–1945 - Пьер Дриё ла Рошель"

самолетов (а мы 2500?). Мой дом в прекрасцом месте: между военным училищем и министерством обороны. Но первыми, бесспорно, будут уничтожены заводы Рено.

Немцы начали наступление из Лана в сторону Аббеви-дя, Мы находимся в обороне с 1813 года. С тех пор наши наступления были редкими, а на этот раз и вовсе не было наступлений, ни одного. Эту несчастную линию Мажино достроили лишь до половины, она станет символом нашей неспособности организовать саму оборону.

Это оцепенение, которое царит в Париже и которое проявилось по случаю первой бомбардировки. Я оказался прав, когда несколько лет назад сказал: французы стали скучным народом, который уже не любит жизнь. Они любят удить рыбу, кататься на авто всей семьей, любят поесть, но это не жизнь. Они не трусливы, но это еще хуже; они бесцветны, мрачны, безразличны. Они неосознанно хотели с этим покончить, но они ничего не сделают, чтобы это ускорить. Эта девятая армия, которая уходит, засунув руки в карманы, без винтовок, без офицеров.

Хорошо, если бы Сюзанна Сока уехала и спасла эти мои тетради. Писатель в глубине души остается писателем до конца.

Я торопливо прочитываю все то, чего раньше не читал: Сен-Мартена, Сведенборга, святого Павла — Гюго. Я клеветал на Гюго: об этом все же сказано в «Устах тьмы». Да, наряду с тем криком католиков, который возродился в Блуа (Клодель), раздался крик мистиков-иллюминатов. И если бы я читал Гюго, то, быть может, написал бы тот ужасный памфлет против Франции, о котором время от времени мечтал в период с 1925 по 1930 год. Моим преступлением будет ненаписание этого ужасного крика пророка в адрес этой отвратительной страны героев, ставших рыболовами. Я Жил в Париже, я томно прохаживался по набереж-н°й Конто и ласкал женщин в борделях. Нужно, в самом деле, жить, как назначила судьба жить декаденту, но жаль, что я хоть раз не плюнул хорошенько.

Я перепутал даты. Это было вчера? Или раньше? сегодня — 7 июня. Николь, вернувшись с фронта, сказала мне, что немцы в Пуа, к юго-западу от Амьена. Это не внезапный прорыв, или это еще не прорыв, но это по прежнему наступление. Так продолжается уже с 1935 года. Николь брала у меня автомобиль, чтобы навестить своего возлюбленного, который сбежал из Фландрии.

Получил письмо от В. Окампо, которая кричит о своей безутешности франкофилки, о своем ужасе от вторжения нацистов в Аргентину. Она говорит, что молодежь считает престижным великое приключение. Она стала еще в большей степени женщиной, чем когда-либо раньше: одни крики и топанье ногами. Лучше бы в моей жизни не было женщины, которая бы меня представляла. Как все деформировалось. Удастся ли мне когда-нибудь научить женщину определенному чувству такта? Старея, они приобретают безумный авторитет.

Арестовали пять германофилов,1 среди которых я встретил двух гротескных молодчиков: это «барон» Робер Фабр-Люс и господин Серией «де Гобино»; это два сумасбродных педераста и папенькиных сынка, похоже, что они не опасны. Что касается людей, писавших для газеты «Же сюи парту», то я не могу быть уверен, что они со своим упрямством и тупостью не нарушили какое-то патриотическое предписание, ограничивающее всякое идеологическое направление, имеющее мировое значение. Мы можем думать все, что хотим, по поводу демократии и фашизма, по пово-

14 июня были арестованы: Клеман Серией де Гобино; Робер Фабр-Люс, фанатический приверженец нацистской Германия; Пьер Мутон, бывший сотрудник Фердонне; одновременно с ним были арестованы Шарль Леска, в то время главный редактор еженедельника крайне правой ориентации «Же сюи парту», и Me*? Лобро, работавший журналистом в этом издании.

ду того, что из себя представляет Франция перед лицом Германии, но мы должны строго ограничивать себя в высказываниях и в поступках по отношению к консенсусу во Франции в том виде, в котором осуществляется его общенациональная реализация, даже если мы думаем, что этот консенсус был нарушен и извращен той или иной кликой, той или иной проходящей идеологией.

И даже если мы думаем, что время наций истекло (как для Германии, так и для Франции), мы не должны бежать впереди событий (разве только в глубине души) и ожидать, что какие-либо внешние события способствуют созреванию ситуации. Мы должны воевать за Францию, пока Франция жива, и поддерживать французский дух в качестве неуничтожаемой автономии до тех пор, пока германский дух не растворится сам по себе.

Такова была моя постоянная доктрина., которой я руководствовался в личном поведении и по отношению к коммунизму, и по отношению к фашизму, к Лиге Наций и к католицизму.

Мы не можем действовать и страдать за идеи, которые выходят за пределы современной Франции, иначе как в рамках Франции. И в этом я — правоверный сторонник Морраса и Пеги. Иначе я бы влился в ряды интернационалистов и космополитов, этих Кобленцов и Кинталей. Жизненная сила может приходить к нам только через наши корни и наших предков.

8 июня

Не стоит делать ничего из того, что нарушит радость сердца; я не мог сделать больше того, что я сделал. К тому же я принадлежу ордену сторонников духа, а не сердца, и не мне свидетельствовать о событиях изо Аня в день. Я живу в своем веке, конечно, но только не в ежедневных событиях. Я даже чувствую себя за пределами этого века. Вот уже несколько месяцев я живу в довольно отдаленной эпохе и в самой изысканной компании. Я читал и раздумывал над произведениями так называемых романтиков и символистов, я прошел через целую плеяду французов и поднялся от разума к интуиции, от искусства к мистике. Все это серьезно укрепило меня в моих исследованиях религии и философии всех времен. Мои гноящиеся глаза начинают что-различать.

Так вот, пусть немцы идут ка юг к Парижу. С 1750 года Франция совершала грех против духа.

И напрасно лучшие из ее сынов протестовали, они не сделали это с достаточной силой, которая была готова противостоять любому унижению. Франция умирает от скупости в проявлении всех чувств и всех мыслей. Страна мелкой иронии, мелкого очернительства, мелочной критики, мелких насмешек, страна, где все мелочно. Все в ней измельчало: и ее институты, и даже несчастные ее противники. Если свергли монархию, то народ не воспитали, унизили аристократию и не облагородили буржуазию, проглотили духовенство и не защитили профессуру от пошлого тщеславия, и захвалили ее при ее непередаваемой пустоте.

Братство не пришло на смену благотворительности, равенство принесло пользу только деньгам; что касается свободы, то она свелась к дешевой возможности сказать все и так, чтобы это не привело ни