Читать книгу - "Дневник 1939–1945 - Пьер Дриё ла Рошель"

(это уже стало манией). Погружение в глубину религии — вот мой последний и главнейший интерес. Но тогда-то как раз оказаться по соседству со смертью было бы интересно, после двадцатилетнего перерыва.

Я уже ходил к людям, которые будут заниматься моим случаем. Единственная вещь, которая меня удерживает — необходимость жить в тесноте. Но огонь может трансформировать эту скученность в одно из величайших благ, которые когда-либо были известны.

Буду ли я трусливее или храбрее, чем двадцать лет назад? Это второстепенный вопрос, который меня не слишком беспокоит; но то, что я смогу оживить свою религиозную медитацию — вот это меня прельщает.

Как ведет себя человек под огнем, когда человек уже ничего не стоит, когда не остается никакой особой человеческой корысти и когда ценишь только главный диалог — между землей и богами.

— Только что впервые прочел залпом «Мальдорор», а раньше читал из него только отрывки. Как еще много вещей не прочитано. Получается, что об этой вещи у меня было ложное представление. Оно намного более проникновенно, чем я думал, намного острее. Никакого искусственного романтизма, образы легко преобразуются в мысль. И эта мысль — единственно возможная, та загадочная мысль, согласно которой человек может лишь обрисовать контуры мифа.

Все, что представляется экстравагантным и литературным, все это самым конкретным образом объясняется его детством, проведенным в Уругвае, его плаваньем через Атлантику и тем, что он узнал об американских войнах и об ужасах жизни в ту эпоху и в тех краях.

А еще это человек, который изложил Паскаля в форме притчи. Это глубокий философ-поэт, такой же молодой гений, как и Рембо. И если он уступит последнему в форме, то по содержанию его превзойдет.

Больше манихеец, чем атеист, либо он из тех мани-хейцев, которыми являются все те атеисты, для кого Бог жив. Настоящий атеист — это такой человек, который ощущает присутствие Бога с таким же ужасом, с каким «верующий» ощущает его присутствие, испытывая наслаждение и ужас. И такой атеист — живет в самой сердцевине этого мистического мира, населенного существами с потрясающе конкретным духовным содержанием; это мир святой Терезы и святого Павла навыворот; это мир иудейско-персидского учения о загробной жизни и мир святого Иоанна из Апокалипсиса. И главное: это — точный горизонт Апокалипсиса.

О важности животных для мистиков и для первобытных людей.

Этот француз из Монтевидео обнаружил первичное значение той религии, в которой страх и ненависть находятся в неустойчивом безумном равновесии наряду с любовью, страстью, жалостью, разочарованием.

Я нахожу здесь эту мрачную, тяжелую, бесформенную и затаенно-страстную вещь, эту неутешную плотскую чувственность — в этой грустной и напевной вещи вся Южная Америка, которую почувствовал Лоуренс в Мексике, которую Гюральдес[186] и Сюпервьель сумели иногда выразить, которую выставил в карикатурном свете Кейзерлинг[187]; в этом заключается величие «Мартина Фьерро»[188].

Здесь еще и этот беспардонный юмор, которым известен Лафорг, еще один автор из Монтевидео.

Нужно ли искать корни и во французских Пиренеях? Это сосед Теофиля Готье, а ведь и тот был не менее мрачен. А дальше на севере, в Перигоре, был Блуа (а еще Леруа).

Бестиарии Лотреамона не был сборищем символов, это животные-тотемы, боги-покровители первобытных народов, американских индейцев. Этот сын канцлера смешал все это в первобытном Монтевидео, который еще был открыт для всех влияний, который находился недалеко от пампы, наполненной индейцами и дикими зверями. А путешествие через Атлантику тоже повлияло на что-то, частично его совершали на парусных судах.

Следует поместить «Мальдорор» между «Моби Дикком» и «Мартином Фьерро».

3 июня

Муссолини, конечно, ждет, когда северная армия немцев подойдет к Сомме. А потом предъявит ультиматум. Либо это может быть внезапное нападение за три дня до срока, указанного в ультиматуме. В Алжире и на ю(ге) Франции очень мало сил ПВО, слишком мало авиации.

— Эта замечательная двусмысленность Лотреамона между «Мальдорор» и «Предисловием». Эта Франция, которая в 70-м году колебалась между упадком и возрождением, и это вызвано одним французом из-за моря. Замечательная параллель между Лотреамоном и Рембо, которые доходят донизу и тут же устремляются вверх. Один пришел из-за моря, другой туда ушел. И тот, и другой думают о Боге. Присоединить к ним еще Блуа, который воевал в 1870 году и обратился к Богу, но, увы, погиб в литературной клоаке!

— Прочитал в «НРФ» хронику с фронта со вступительным словом, которое составил Петижан[189]. Мы видим, как этой зимой произошло разложение душ. Это оказало решающее воздействие на мюнхенское соглашение.

Я списал Петижана со своих счетов. Этот двадцатишестилетний мальчишка, еще не став официальным, стал официозным. Ни таланта, ни стиля, ни характера. Это Пеги, только без гения, таланта, ума и сердца; он ничто. В нем эта трусость второго поколения, задушенного радикалами и тонкими пальчиками Венецианской республики.

Первая бомбардировка Парижа. Наступил второй акт великой национальной драмы. В Париже, как в Мадриде, оказалась в осаде демократия. Что через две недели останется от «города-светоча»? Как проснется этот народ, который не столько ненужный, сколько сонный? И каков будет его лик — растерзанный, израненный? В любом случае весь этот ужасный мир его правителей трясется от страха. Масоны и евреи в страхе столкнутся друг с другом. А я, как напророчивший руины, буду гулять среди руин или в руинах погибну. Возвращаются времена сотворения мира.

4 июня

После иллюзорной разрядки, наступившей после конца Дюнкерка, страх вновь нарастает по мере того, как близится час окончательного удара. Еще больший предатель, чем несчастный король Бельгии — этот Рузвельт, неспособный командовать своим народом и ухватить в последний момент ускользающую войну.

Я сказал, что он предатель по отношению к самому себе, потому что предают только себя. С этой точки зрения Муссолини и Сталин тоже поразительны.

— Обедал с одним старым дураком из правых, который говорит мне, что все это можно объяснить только играми секретных обществ. Будто бы Гитлер стал инструментом в руках арийских сект Индии или Тибета, которые якобы решили извести англичан и евреев, масонов и христиан. Истина может глаголить устами дурака, но очень невнятно. Можно сказать лишь то, что Гитлер черпает свою неслыханную силу из духа крестовых походов и выдвигает мысль о великой германской идее, стоящей превыше всего. Но что на самом деле скрывается за этим духом? Это инстинктивный протест самого многочисленного народа Европы в ответ на условия, сложившиеся в Европе под влиянием капитализма и национализма.

Все народы Европы страдают от препятствия в виде старых границ и анархии в деле распределения