Читать книгу - "Тревожная жизнь. Дефицит и потери в революционной России - Уильям Розенберг"

Как было ясно многим военным цензорам, ситуация со снабжением фронта в течение лета несколько улучшилась. Можно было утверждать, что к осени 1915 года положение во многих местах было намного лучше, чем годом ранее. Тем не менее во многих солдатских письмах встречались еще более громкие жалобы на скверное и скудное питание («Мы идем день и ночь и дорогой много людей умирает, потому что плохо кормят»; «Хлеба нет, даже совсем нет и достать негде, были по трое суток голодными, теперь дают по одному фунту в сутки, очень трудно переносить»; «Вот самый больной вопрос здесь: Как можно жить и выжить, если нельзя сесть за стол и не умереть с голоду?»)[435]. Наблюдалась также серьезная нехватка других видов довольствия, даже если с оружием и боеприпасами дело обстояло уже не так плохо, и вместе с тем усилились жалобы на некомпетентность офицеров в этом и прочих отношениях («дивизионер в артиллерийском до смешного ничего не понимает и при том везде суется и только мешает работать»)[436]. К довершению несчастья процесс вывоза погибших и эвакуации раненых после 17 месяцев войны так и не был толком налажен. Высокопоставленный чиновник и политик, заведовавший госпитальными поездами, князь Б. А. Васильчиков в рапорте, адресованном Генеральному штабу, в декабре 1915 года писал, что процедура эвакуации находится «в полном расстройстве». При том что давать подобного рода оценки затруднительно, уровень беспокойства по поводу всех этих проблем явно возрастал осенью 1915 года, предвещая новые грядущие трудности: «Мы лежим в грязи и болоте и мы ходим разутые и голые. Я тебе написал бы очень много, но это запрещено»[437].

Между тем Министерство внутренних дел незадолго до новогодних праздников начало получать от своих провинциальных агентов донесения о росте революционных настроений в российских городах и селах, особенно среди молодежи. Это вызывало такую озабоченность, что царь в ставке выразил по этому поводу тревогу, потребовав немедленно заняться решением проблемы дефицита[438]. Незадолго до Рождества министр внутренних дел А. Н. Хвостов лично обратился к председателю Совета министров Горемыкину с совершенно секретной запиской, в которой писал, что «тяжелый кризис в отношении съестных припасов в Петрограде в настоящее время чувствуется все острее и острее недостаток и в предметах первой необходимости вообще». Главный полицейский России выражал убеждение, что потребности России в провизии и топливе могут удовлетворить только сильные местные организации, опирающиеся на инициативу и авторитет городских и земских советов и руководимые государством. Хвостов считал себя обязанным указать, что в этом отношении правительство делало чрезвычайно мало.

Хвостов, которого нередко обвиняли в антисемитизме, также докладывал о «настойчивых слухах», будто бы праздники в Петрограде будут отмечены погромами и беспорядками. И на заводах, и на улицах, писал он, ведутся озлобленные разговоры о возможных грабежах. За несколько дней до Рождества в двух третях городских мясных лавок не осталось мяса на продажу. В других оно еще имелось, но, по слухам, его не хватало даже для постоянных покупателей. Была закрыта треть булочных из-за отсутствия муки и масла; большинство остальных работало всего по два-три часа по утрам. По словам Хвостова, в Петрограде наблюдался дефицит спичек, мыла, торфа, керосина, свеклы, сахара и других товаров повседневного спроса. За год с лишним до того, как аналогичные сцены стали прологом к падению трехсотлетней династии Романовых, полиция доносила о толпе из 500–600 разъяренных женщин, с бранью и проклятьями осаждавших мясную лавку после того, как слухи, что в нее должны завезти товар, оказались неправдой. Женщины ушли с пустыми руками и, как можно заподозрить, еще более разъяренные[439].

Таким образом, в последние дни 1915 года вопросом государственной важности стал отнюдь не рост фондового рынка, а вполне ощутимые последствия влияния, оказываемого дефицитом и потерями в расширяющемся контексте военного капитализма, на представления о справедливости, социальных жертвах, власти и целях войны как таковой. Как ярко выразился А. И. Шингарев,

то… нездоровое, то отвратительное явление, наблюдаемое в некоторых слоях общества, когда население начинает кутить и мотать, и покупать предметы роскоши в момент государственной беды, это явление… требует с собой борьбы… оно требует общественной борьбы, но и правительственной. Общество может сказать этим господам: вспомните, что вы граждане России, вспомните, что в настоящее время идет война, вспомните, что люди бьются из последних сил, как не стыдно вам таскать на себе шелк и бархат, как не стыдно вам украшать себя каменьями![440]

Глава 5. Поиск решений на фоне кровопролития

Для тех, кто не носил на себе «шелк и бархат», как выразился А. И. Шингарев, новогодние праздники в 1916 году прошли в печали и унынии, особенно в Петрограде — впрочем, так же как и в Вене и Берлине и в большинстве городов Европы. Австрийцы с трудом пережили «брюквенную зиму». Из-за британской блокады, задушившей внешнюю торговлю Германии, там выстроились не менее длинные очереди за продуктами. Армейские командиры в обеих странах считали, что нехватка продовольствия оказывает решающее влияние на массовые настроения. Забастовки и акции протеста отражали нужду и озлобление во Франции, в Англии и, само собой, в Австрии и в Германии, даже если в России все это происходило в значительно больших масштабах. Во Франции каждое незначительное продвижение врага к Парижу порождало подозрения и в столице, и в близлежащих провинциях[441].

В Петрограде озлобленные продуктовые очереди напоминали о кризисе режима в 1905 году. В Германии и Австрии и особенно во Франции и Англии смысл войны казался достаточно ясным. Правительства этих стран в военные годы получали относительно широкую поддержку. В Англии и во Франции, в Австрии и в Германии власти свыклись с профсоюзами, обеспечивавшими массовое народное представительство в государственных органах. Кроме того, там функционировали конфликтные комиссии и другие институты, способные улаживать социальные конфликты, а также было налицо значительно более сильное народное доверие и к правительству, и к военному руководству. Во Франции Социалистическая партия дистанцировалась от забастовочного движения. Во главе Министерства вооружений стоял Альбер Тома, один из лидеров этой партии. В Англии результаты забастовок до самого конца войны в целом оставались благоприятными для рабочих, что закладывало основы будущих политических успехов Лейбористской партии[442]. В Германии и Австрии инфляция привела к сокращению реальных доходов населения, а растущий дефицит стал причиной серьезного раздражения некомпетентностью бюрократов только начиная с апреля 1917 года, когда в войну вступили американцы и на горизонте замаячил призрак поражения.

Что же касается России, то здесь, как было ясно и военным цензорам, и агентам Министерства внутренних дел, новогодние праздники 1916 года едва ли свидетельствовали о поддержке режима. Для солдат готовность сражаться теперь была тесно связана с надеждой на то, что даже скромные успехи русской армии