Читать книгу - "Тревожная жизнь. Дефицит и потери в революционной России - Уильям Розенберг"

было не только в грубой руке обезличенных рыночных сил, связывавших многих рабочих и нанимателей, но и во вполне осязаемой руке государства, наряду с казенными финансировавшего частные заводы, для которых оно было крупнейшим или единственным клиентом.

Между тем русская деревня едва ли была ограждена от этих перекосов. Военные власти, получив разрешение реквизировать различные товары или накладывать эмбарго на торговлю ими, одновременно получили и право устанавливать на них закупочные цены, при том что к концу 1915 года они скупали почти половину всего выставлявшегося на продажу зерна. Поток промышленных товаров, идущий в деревню, начал иссякать после закрытия непривилегированных заводов, и одновременно с этим значительно сократилась деловая активность на местных и региональных рынках. В 1916 году объем зарегистрированных продаж на ведущей Нижегородской ярмарке составил менее двух третьих от уровня 1913 года. Даже специальные пособия, выплачивавшиеся солдатским семьям, порождали недовольство. Соседки, не получавшие таких пособий, считали, что нуждаются в них ничуть не меньше. Те же, чьи сыновья или мужья избежали призыва, вызывали неприязнь, так как их считали обузой[415].

Редакторы журнала «Промышленность и торговля» видели во всем этом ускоренное наступление государственного социализма.

Если и до войны можно было говорить о медленно, но неуклонно совершающемся росте государственного социализма, то война и созданные ею экономические затруднения дают государству право искусственно ускорить этот процесс вытеснения частно-хозяйственных элементов государственными. Царство частного интереса, стремящегося к максимальной личной выгоде, должно кончиться. Предстоит новая эра торжествующей государственности и общественности[416].

Однако с социально-экономической точки зрения тот строй, который складывался в России посредством государственного финансирования, было бы более справедливо назвать разновидностью «государственного капитализма»: системой финансируемых государством процессов производства на некоторых частных и казенных предприятиях, которые привязывали собственников и управляющих непосредственно к финансовым ресурсам государства, а также к его имперским целям и устоявшейся системе социальных ценностей. Власти не были намерены ограничивать частное производство и частное богатство, при условии что оно отвечает интересам царизма. Ведущие общественные деятели, как входившие в Прогрессивный блок, так и оставшиеся за его пределами, добивались политических реформ, но не собирались ни устранять социально-экономическое неравенство, ни заменять ту систему ценностей, в центре которой находились интересы государства, ценностями общедемократическими. В то же время государство и ведущие секторы русской финансовой сферы, коммерции и промышленности продолжали перестраивать свои исторически сложившиеся взаимоотношения, укрепляя взаимное сотрудничество, несмотря на свое традиционное противостояние, и ускоряя процесс, который шел полным ходом еще в предвоенные годы.

Это же в определенной степени наблюдалось и в других воюющих державах. Однако отличительной чертой капитализма в России являлся потенциальный конфликт его социально и культурно укорененных систем ценностей с ценностями географически сконцентрированной промышленной рабочей силы и по-прежнему преимущественно крестьянской и лишь отчасти коммерциализированной провинции. В силу воздействия таких факторов, как прибыль, спекуляции и роль социального неравенства в принципах производства и распределения товаров, очевидные проблемы дефицита и потерь оказались завязаны на отношениях между корыстолюбивыми промышленниками, торговцами, рыночными спекулянтами и самим государством, усиливая социальное и культурное неравенство, лежавшее в основе самодержавия. Государственный социализм мог наступить лишь тогда, когда эти же ресурсы были бы направлены на ликвидацию частной собственности, национализацию всего производства и замену культур и форм социально-экономических различий культурами и формами, идеализированными во имя всеобщего социального равенства, каким бы растяжимым ни было это понятие. С точки зрения традиционного понимания «классов», занимавшего немалое место в российском публичном дискурсе осенью 1915 года, благодаря деятельности ответственной публики на общероссийском и местном уровнях была налажена связь между «буржуазной» промышленной и коммерческой элитой и потребностями и ценностями имперского самодержавия, что способствовало укреплению государства, поддержанию социального строя, победе в войне и сохранению перспектив капиталистического экономического развития, ожидавшегося после войны благодаря дальнейшей экспансии Российской империи.

Понятно, что в этом отношении перед такими более прогрессивными промышленниками, как Рябушинский и Коновалов, игравшими ведущие роли в военно-промышленных комитетах, вставала дилемма. Многие представители российской ответственной публики были убежденными приверженцами политической либерализации. Однако вследствие сотрудничества с режимом они оказались косвенно причастны к его недостаткам. Умеренные меньшевики и иные представители демократического социализма шарахались от тесных политических союзов, которых в силу их сомнительности пытались избежать левые и центристы из числа кадетов, в то время как Ленин и большевики без стеснения навешивали на оппонентов ярлыки «буржуазных соглашателей», заостряя риторические мечи, которые пойдут в ход со всеми последствиями в 1917 году.

Одним из ключевых вопросов являлось сохранение «разумных» прибылей в условиях растущего дефицита и потерь. Ряд частных банков и предприятий служили примером того, каким образом тесные связи с должностными лицами государства способствовали получению этих преимуществ. Помимо прибыльной перепродажи государственных ценных бумаг и осуществления различных коммерческих и деловых трансакций, для которых не требовалось обеспечение — обычный аспект европейских и североамериканских сделок, — такие директора, как Путилов, стоявший во главе Русско-Азиатского банка, активно пользовались своим положением для содействия в получении займов тем предприятиям, с которыми они были тесно связаны. Когда барон Г. Х. Майдель обратился к Г. Фессендену Месерву, новому петроградскому представителю нью-йоркского National City Bank, по поводу создания нового финансового учреждения, Союза провинциальных банков, он обещал американскому банку не только 10-процентную комиссию, но и гарантию того, что председатель нового банка будет редактором правительственного «Финансового вестника», а одним из директоров станет его коллега из кредитного департамента Министерства финансов, ответственный за контроль над провинциальными банками[417].

Более того, наряду с ростом дефицита и потерь конец осени 1915 года был отмечен и возрастанием прибыльности крупных промышленных предприятий и ведущих российских банков благодаря государственной поддержке. Неудивительно, что российские фондовые рынки позитивно отреагировали на сведения о росте выработки и прибыли. Цена акций таких ведущих металлообрабатывающих и машиностроительных заводов, как Брянский, с 15 июля 1914 по 31 декабря 1915 года выросла примерно на 14 %. Акции других предприятий выросли в цене еще сильнее. То же самое наблюдалось в случае крупнейших российских банков и частных железных дорог. Размер дивидендов Русского для внешней торговли банка увеличился за 1915 год на 50 %. Солидные дивиденды выплачивали и российские железные дороги, сталкивавшиеся с административными проблемами. Московско-Казанская железная дорога в 1915 году получила прибыль в 15 млн руб., позволившую выплатить дивиденды в размере 30 руб. на акцию. Прибыль Юго-Восточной железной дороги составила 24 млн руб.[418] Сразу же после Нового года «Биржевые ведомости» сообщали о приподнятом настроении инвесторов[419]. National City Bank, чьи интересы представлял Месерв, издал проспект для инвесторов, в котором расхваливались российские природные богатства, ожидавшие разработки, и низкие ставки налогов, а также упоминались признаки того, что покупательная способность в стране «держится на хорошем уровне». Рост и снижение цен на различные товары объяснялись в первую очередь колебаниями