Читать книгу - "Тревожная жизнь. Дефицит и потери в революционной России - Уильям Розенберг"

В целом резко возросшая роль слабеющего государства в военной экономике России слабо амортизировалась такими существенными элементами, связанными с хорошо развитым коммерческим устройством, как общие представления о легитимности богатства, интернализованное уважение к частной собственности, доверие к относительно стабильной валюте, уважение к закону как к институционализированному механизму контроля над злоупотреблениями и позитивное отношение к предпринимательскому поведению, поставленному на службу личному благосостоянию. К концу 1915 года вопросом государственного значения в культурном плане стало бросающееся в глаза социальное неравенство, проявившееся в тот момент, когда от всех ожидались жертвы. Отношение к справедливости при военном капитализме было связано не только с социальными различиями, коренившимися в традиционной социальной системе царской России. Оно касалось не только весьма очевидных различий в плане доступа к дефицитным продуктам питания и другим товарам первой необходимости, но и бросающихся в глаза различий в образе жизни: новый класс, который недавно нажил целое состояние, не стеснялся тратить поступающие в его карманы деньги. Британский финансист лорд Ревелсток, прибывший в Петроград на межсоюзническое совещание по финансовым вопросам, признавался, что был поражен городским изобилием. 29 января 1917 года он записал в дневнике:

Любопытно отметить явные признаки «военного процветания», магазины ярко освещены, витрины цветочных магазинов сверкают красками, ювелиры наживают огромные барыши. Цены выросли в феноменальной степени, [но,] несомненно, вследствие инфляции денег [точно так же выросли] курсы акций банков и местных промышленных компаний. Говорят, что новый класс, недавно наживший огромные состояния, тратит деньги без счета[427].

Зима наступает, беспокойство усиливается

По мере приближения зимы 1915/16 года нравственный и материальный раскол в России почти наверняка углублялся. Власти и Дума непрерывно получали письма и прошения от крестьян, жаловавшихся на огромные прибыли местных хлеботорговцев и сетовавших, что издержки войны своей тяжестью ложатся на плечи 18-летних уроженцев деревни. Некоторые требовали, чтобы после окончания войны восторжествовала «святая справедливость» в виде передачи крестьянам помещичьих земель в качестве компенсации за понесенные ими жертвы. Другие бранили местных полицейских, которые «не задеты войной [и] преспокойно, но преступно благодушествуют». Автор одной петиции требовал немедленно отправить на фронт 300 тыс. полицейских, жандармов и местных агентов Министерства внутренних дел. Даже министр земледелия Кривошеин связывал «рыночную проблему» российской деревни с безответственностью, неразберихой, спекуляцией, коррупцией и недовольством[428].

Между тем в начале осени российская глубинка столкнулась с доселе не виданным притоком беженцев, прибывших из зоны боевых действий в Галиции и еще сильнее обременивших местные общины. Например, в пункте помощи беженцам на железнодорожной станции Сухиничи к югу от Москвы горячее питание, хлеб и чай с сахаром в августе получили 33 700 человек, а в сентябре — втрое больше. Точно такой же наплыв беженцев наблюдался на других станциях в Московском и Киевском районах. Земский совет Уфимской губернии в октябре 1915 года телеграфировал руководству Земского союза, что он в состоянии разместить только 1 тыс. человек в день, при том что ежедневно прибывает 10 тыс. «Положение ужасающее, — сообщал совет. — Целые эшелоны не получают в пути питания». За несколько месяцев число беженцев и раненых превысило 2,8 млн человек[429].

Все более серьезные причины для беспокойства наблюдались и в армии. В солдатских письмах все чаще говорилось о коррупции, порождаемой скудным снабжением и высокими ценами среди военнослужащих, вынужденных платить за свое пропитание, о взятках, которые приходилось давать унтер-офицерам и прочим, чтобы иметь гарантию получения посылок, о вскрытых письмах, в которых явно были посланы деньги, об обвинениях в кражах, предъявлявшихся младшим офицерам, наживавшимся на продаже военного довольствия и лично ответственным за нехватку одежды, продовольствия и боеприпасов. Уверенности в том, что офицеры в массовом порядке пользуются нехваткой припасов ради личной наживы, вне зависимости от его обоснованности, хватало, чтобы вызвать негодование. Некоторые цензоры объясняли существенное ухудшение солдатских «настроений» подобным поведением и страданиями, которые оно вызывало. Прибытие в армию 4 млн новобранцев, мобилизованных в 1915 году, только усугубило проблемы нехватки вооружения и поставок. Многие из этих солдат наверняка прибыли на фронт, одолеваемые теми же опасениями и дурными предчувствиями, что и уцелевшие бойцы, в ряды которых они вливались. Резервисты, расквартированные в Петрограде и других городах страны, открыто сопротивлялись их отправке на фронт.

В письмах домой солдаты по-прежнему просили присылать им всевозможные вещи — перчатки и теплую одежду, белье, табак, бумагу и конверты, чай, сахар — весь ассортимент армейской лавки, хотя в ответ их родные чаще всего жаловались на «страшную стоимость жизни». Военные цензоры из 8-й армии, входившей в состав Юго-Западного фронта, докладывали, что в 40–50 % писем в конце октября 1915 года солдаты выражали беспокойство за благополучие своих семей[430]. Хотя возрастание тревог, сопровождавших все это и на фронте, и в тылу, оценить нелегко, осенью 1915 года оно наверняка становилось все более ощутимым, особенно по мере приближения новой зимы. В свою очередь, все сильнее давало о себе знать желание солдат, чтобы война наконец закончилась[431].

В этой связи одной из самых тревожных тенденций, отмечавшихся военными цензорами в конце 1915 года, было озлобление среди солдат, которое вызывала проводившаяся ими связь между дефицитом и коррупцией — как на фронте, так и в их городах и селах. В письмах, написанных в декабре 1915 года, выражалось удивление, что власти не предпринимают более серьезных мер, чтобы остановить спекулянтов, к которым принадлежат «наши коммерсанты и прочие акулы», как выразился один солдат. Другие, вернувшиеся из отпусков, были менее встревожены и в первую очередь писали о том, какой радостью для них стало свидание с родными[432]. Один из цензоров ссылался на мрачную шутку о том, что немцы не считают нужным штурмовать города, потому что их можно купить у русских генералов[433]. На других генералов возлагали вину в случаях, когда солдаты получали посылки, набитые деревяшками и камнями вместо ожидавшихся ими продуктов и теплой одежды. Повсеместным было взяточничество. Унтер-офицеры требовали по три рубля за неделю увольнения, по пять рублей за ослабление дисциплинарного наказания. Более крупные суммы уплачивались за то, чтобы избежать выполнения особенно обременительных обязанностей, или за перевод на новую должность, а за очень большие деньги — в одном случае речь шла о 420 рублях — можно было избежать военно-полевого суда или вовсе получить освобождение от службы. Цензоры допускали, что писем, содержавших свидетельства подобного рода, «несомненно», было бы намного больше, если бы их авторы не боялись быть опознанными. «Благодарю Бога, что у меня [есть] немного денег и я получаю провизию где только возможно, — писал один из них, — если получишь жалованье, то вышли мне денег, если не вышлешь, то