Читать книгу - "Тревожная жизнь. Дефицит и потери в революционной России - Уильям Розенберг"

спроса и предложения. Сам Месерв в переписке с председателем банка Ф. А. Вандерлипом всячески распинался по поводу особенной привлекательности железнодорожных облигаций, в то время как министр финансов Барк лично предлагал этому банку облигации с доходностью 7,5 % — на два пункта выше, чем у общедоступных[420]. После того как русские инвесторы узнали о начавшейся во Франции битве за Верден, российский фондовый рынок подскочил до максимального за годы войны уровня[421].

Большее значение даже для складывавшихся культур военного капитализма имели связи между дефицитом, ростом цен, спекуляциями и черным рынком. Не исключено, что начать подпитывать как рост цен, так и спекулятивное поведение могли такие субъективные элементы, как возмущение и сговор. Кроме того, как и в случае со всеми субъективными факторами, их было трудно контролировать. В культурном плане само понятие спекуляции осенью 1915 года расширилось, обозначая уже не только скупку товаров по низким ценам и перепродажу по высоким ценам, но и манипуляцию самими рынками, когда дефицит несправедливо использовали ради личного обогащения посредством контроля над тем, что именно и где продается. Спекуляция такого рода возникла (и подверглась осуждению) в 1915 году и в Германии, и в Австрии, и в странах Антанты. В Германии правительство канцлера Т. фон Бетман-Гольвега приняло ряд мер по контролю над ценами и распределением ряда товаров первой необходимости уже в августе 1914 года. Был установлен потолок цен на обширный список товаров. Аналогичная практика вскоре получила распространение в Англии и во Франции. Едва ли удивительно, что в условиях, когда еще наблюдалось относительное изобилие товаров, торговцы повсеместно старались накопить большие запасы товаров, пока цены на них были сравнительно низкими, чтобы затем спекулятивно перепродавать их по максимальной цене, установленной властями. Однако в России большинство цен не были фиксированными и существовало совсем немного выполнимых в реальности правил распределения товаров, и это при том, что в силу одних только размеров страны в ней была неизбежна передача полномочий, которая изначально затрудняла экономическую координацию.

Аморальные коннотации, относящиеся к спекуляции, вызывали в России резкую реакцию, особенно среди крестьян. Ни «капитализм» как понятие, ни коммерция в целом никогда не несли позитивных коннотаций в Российской империи с ее лишь частично коммерциализированной аграрной экономикой. В Москве последовавшее за церковным расколом XVII века широкое вовлечение старообрядцев в торговлю привело к отождествлению коммерческих практик с отвергаемыми религиозными практиками. Такое же отношение — особенно там, где считалось, что спекулянты наживаются за счет благосостояния деревенской общины, — сложилось и к «презренным» евреям, армянам и прочим купцам, торговавшим в розницу в русских провинциальных городах и селах.

При этом под сомнение ставилась сама ценность коммерческого рыночного обмена, особенно в сельской глубинке. Предполагаемое преимущество чисто коммерческих сделок — когда продавец и покупатель нередко отдалены друг от друга и торговля ведется при помощи разного рода посредников — заключалось в «нравственной свободе» процесса обмена. Согласно современной экономической теории, лишь «идеально конкурентные» рынки считаются совершенно свободными, как в моральном, так и во всех прочих отношениях, поскольку полнейшая готовность обеих сторон к участию в сделке отрицает возможность того, что одна из них имеет аморальное преимущество над другой[422]. Эта точка зрения вызывает возражения, однако системы рыночного обмена, существовавшие в России во время войны, несомненно, порождали сильное ощущение несправедливости, а вовсе не моральной нейтральности. Торговцев обвиняли в постоянном повышении цен на продукты питания и другие товары первой необходимости, даже после того как на местах вводились карточки на те или иные предметы потребления. В тех случаях, когда товаров, продававшихся по карточкам, не было в магазинах, но люди со средствами могли купить их в других местах, было трудно говорить о справедливости этой «системы». Неудивительно, что власти в Воронеже, Новгороде, Перми и других местах обращались к центру с петициями, в которых просили, чтобы из Министерства внутренних дел прислали новых комиссаров, уполномоченных реквизировать все товары, скрывавшиеся «спекулянтами», «обуздать торговцев» и силой «положить конец их алчности»[423]. В деревне к спекулянтам причисляли тех, кто вышел из общины и завел отдельное хозяйство. В силу частичной и неравномерной коммерциализации многие села по-прежнему больше полагались на личное доверие и «честный» натуральный обмен, чем на торговлю посредством бумажных денег, стоимость которых была неопределенной и все время менялась.

Кроме того, к концу 1915 года коммерческие сделки сами по себе были сплошь и рядом сопряжены со сговором. Еще в начале 1915 года местные власти и хлеботорговцы в некоторых регионах сговаривались препятствовать вывозу зерна и прочих товаров в другие регионы. Получалось так, что черный рынок опирался на армию, поскольку уполномоченные по поставкам устанавливали фиксированные цены, более низкие, чем на открытом рынке, что вело к утаиванию товаров и спекуляции. Даже вдали от прифронтовой зоны местные армейские командиры по собственному почину реквизировали скудные запасы, не обращая внимания на местные потребности. Например, в Тамбове, городе к юго-востоку от Москвы, местное армейское командование реквизировало для своих лошадей большое количество овса для его немедленной поставки по цене, на 25 % превышавшей ту, которая была установлена гражданскими уполномоченными по поставкам[424]. Вследствие повсеместных реквизиций торговцы с осторожностью заключали контракты по устаревшим ценам. Многие начали скрывать свои запасы и отказывались от поставок по контрактам, требуя их перезаключения. Согласно должностным лицам из армейской службы снабжения, вся прочая частная торговля во многих местах фактически остановилась[425].

Само собой, к тому моменту спекуляция стала повсеместным явлением и в городах. Как и во всех прочих контекстах, связанных с дефицитом, городским торговцам при наличии у них хороших связей было относительно просто монополизировать рынок тех или иных товаров, усиливая враждебность публичного дискурса к явно неадекватному контролю над рынками. К концу 1915 года, как подробно показывает Т. М. Китанина, такие крупные хлеботорговые фирмы, как товарищество «И. Стахеев и К°», в условиях запрета на экспорт подмяли внутренний рынок, поглощая более мелкие фирмы и продавая армии непропорционально большую долю своего товара по завышенным ценам, что было возможно благодаря тесным связям с военными и государственными чиновниками. По ее мнению, чем выше был спрос, тем больше хлеба придерживали торговцы и тем выше были цены и выручка за реквизированные товары[426].

Более того, наряду с тем, что в рамках моральных и материальных практик военного капитализма в России военные прибыли, как и повсюду в Европе, представлялись нечестными, казалось, что относительно свободный рыночный обмен не отвечает интересам ни государства, ни общества. И на улицах, и, несомненно, в некоторых аристократических салонах понятия «мелкий буржуа» и «спекулянт» превратились в дискурсивный аналог «негодяев», особенно если речь шла о «евреях». К выраженному беспокойству населения по поводу нарастания дефицита и потерь, а также довлеющим в народных массах представлениям о справедливости в