Читать книгу - "Вдоль течения. Конспект романа - Пётр Кошель"

Стихи, блистательные эссе, журналистика. От него узнал стихи Марины Цветаевой, западную прозу и много что еще. Он после стал главным редактором сахалинской молодежной газеты «Молодая гвардия», потом в ЦК ВЛКСМ, потом главным редактором радиостанции «Юность», потом замом главного «Комсомольской правды», потом главным редактором журнала «Молодой коммунист» — и тут страна развалилась. Пришли другие талантливые.

В тамошнем пединституте подружился с преподавателем — выпускником МГУ Валерием Агриколянским, он читал нам западную литературу. Потом спился в Москве. Агриколянский из компании Визбора, Ады Якушевой; они летали к Юлию Киму на Камчатку и к Валерию завернули. Помню, с ними спирту хватанул, плохо стало, Визбор откачивал.

Визбора знают как барда. Но он был еще хорошим журналистом и прозаиком.

Часто бывал у завкафедрой русской и зарубежной литературы Марка Вениаминовича Теплинского, специалиста по творчеству Некрасова. Не знаю, почему его занесло на Сахалин. Может, как мой отец, от чего-то бежал. Воспитанник известной в литературоведении историко-литературной школы Евгеньева-Максимова. Как раз заканчивал монографию о журнале «Отечественные записки», любил рассказывать мне об этом времени. Был к тому же первым исследователем сахалинского Чехова.

Меня печатали в молодежной областной газете, приглашали на телевидение, на разные, как сейчас говорят, ток-шоу. В пивных узнавали. Почему-то в 60-е годы все пивные в России (а они в провинции были в основном дощатые и выкрашены в голубой цвет) назывались «Голубой Дунай».

Было в городе кафе «Алые паруса». Сравнительно спокойное место. Типа для интеллигентов.

А рыбаки, пришедшие с путины, в рестораны кидались: там и музыка, и проститутки, и просто девушки, желающие любви. Помню, сидят за ресторанным столиком ребята с сейнера и девушка с ними. Девушка поет:

Никто тебя не любит так, как я,

Никто не приголубит так, как я,

Никто не поцелует так, как я...

Один раз тогда услышал, и запомнилось навсегда.

В «Парусах» самое дешевое блюдо — рыбный шашлык. Причем из свежей рыбы. Сейчас в Москве одно из дорогих. Рыбы на Сахалине хватало. Тетки по домам красную икру носили, — их гнали, никто не брал. Крабы на магазинных полках лежали, дешевле колбасы.

Сахалин мне нравился. Ну, я, собственно, других мест-то и не видел. Хотя жило ощущение временности, тоненько так внутри посвистывало.

* * *

С Сахалина двинулся в одиночку на материк, и были потом разные города и люди. От узбекского кишлака до Назарета.

И странна была мне жизнь, к примеру, московских интеллигентов: детсад, школа, вуз, аспирантура, потом он чиновник или писатель... Неизвестно кем запрограммированная данность. Хотя завидовал слегка: о куске хлеба не нужно думать.

Потом, с годами, появилось желание жить в небольшом городке. В Пинске, например. Или Гродно. Почему-то представлялось, как преподаю в местном институте, прохожу с тростью по аллее... Убеленный сединами.

Но все это, видимо, маниловщина. Поскольку живу в центре Москвы и менять что-либо уже бессмысленно. Одно время обитал на Таганке, как раз напротив окон двухэтажного домика, где некогда жили Брики с Маяковским. Лиля вспоминала: «Мы с Осей занимаемся любовью, а Володя царапается в дверь, плачет...»

Она в восемьдесят шесть лет покончила с собой, отравилась.

Утром подойдешь к окну, посмотришь, подумаешь о них. Настраивает.

* * *

После Сахалина задержался малость в Сибири. Не самая лучшая пора моей жизни. Решил двигаться в Беларусь, где мои родители поселились в рабочем поселке Гродзянка Осиповичского района. Депрессивный такой поселок. Сейчас это небольшая деревня.

Пытался устроиться переводом в Могилевский пединститут, но не взяли.

Шатался по Минску. Однажды на вокзале замели, в распределителе трое суток просидел. Прописки нет, реально бомж, хотя такого определения еще не было. Тогда существовал закон о бродяжничестве и тунеядстве. Каждый человек должен быть где-то зарегистрирован и трудиться, иначе высылали в какие-то поселения, а злостным тунеядцам давали до двух лет.

Где я только в Минске не ночевал: случайные квартиры, общежития, подвалы, чердаки. Ходил голодный. Помнится, одно время жил у режиссера Бориса Луценко, он куда-то уехал. Потом ко мне добавился отличный композитор и музыкант Олег Янченко — от жены ушел. О нем недавно книга вышла — «Мир Олега Янченко в фотографиях и воспоминаниях современников».

* * *

О Киме Хадееве (он же Полковник, Сысой) сейчас написано достаточно, в 2019 году вышла даже большая книга воспоминаний «Ким. Великий прохожий». Но это воспоминания людей 90-х, уже, наверное, четвертое «кимовское поколение».

С Кимом мы познакомились в 60-х. Не помню точно когда.

Микола Захаренко писал: «Эти два человека не могли в Минске не встретиться».

К этому времени Хадеев уже исключался из университета, посидел в тюрьме за антисоветчину. Любовь лихого казака и местечковой еврейки дала такую гремучую смесь.

Человек был энциклопедических знаний. А поскольку я начинал образование с железнодорожного справочника, то, видимо, и у меня в дальнейшем образовался некоторым образом энциклопедический склад ума.

Впоследствии я написал несколько справочников — от школьных до экономических.

Помнится, взял Ким меня к какому-то белорусскому коммунальному замминистра договариваться о гонораре. Как свидетеля, на всякий случай. Ким подрядился писать ему диссертацию. Не помню тему.

Замминистра только что получил новую квартиру, просторную, еще не обставленную. Угощал нас коньяком. Его очень заинтересовал мой рассказ о поэтессах. Просил познакомить.

Диссертации давали Киму хороший доход. Но, думаю, его интересовали не столько деньги, сколько сам процесс. Как это происходило, хорошо рассказал Антон Кулон в «Синей книге белорусского алкоголика».

* * *

В воспоминаниях о Киме Хадееве фигурирует квартирка на улице Киселева (бывшая Сторожевская). Но я помню его тогдашнее местопребывание: комнату на улице Энгельса. В остальных комнатах жила его сестра с семьей. Ночевал я там неоднократно. Старался не проявляться — сестра, мягко говоря, была Кимовыми друзьями недовольна. Квартиру, видимо, получала еще мать Кима, она была каким-то начальником в системе образования.

Выходим из подъезда и видим напротив трехэтажный особнячок, из которого периодически выходили серьезные, крутолобые, уверенные мужчины. В домике размещались музей Янки Купалы и Союз писателей Белоруссии, а выходящие мужчины были, соответственно, его членами. В войну улица называлась Театерштрассе, и в этом доме было совершено покушение на гауляйтера Вильгельма Кубе. После войны здание отремонтировали. Снесли его в 1976 году. Тогда же и Кимов дом сносили. Киму дали квартиру по Сторожевской улице.

Квартира была небольшой: кухонька, комнатка. В комнате матрас на полу с одеялом и подушкой, в углу горой наваленные книги. Стол, два стула. Унитаз обычно не работал, Ким сразу предупреждал, чтобы по нужде шли на улицу. И еще: в кухне ночью не трахаться!