Читать книгу - "Вдоль течения. Конспект романа - Пётр Кошель"

class="p">Питался Ким Иваныч больше сгущенкой с хлебом. Курил самые смрадные сигареты. Кажется, «Памир».

Народ там собирался разный. Молодые непечатавшиеся литераторы, художники, актеры... Белорусских литераторов, ни молодых, ни старых, не было. Разве что Микола Захаренко, который впоследствии выпустил две книжки незаурядных рассказов. Но поскольку он безвылазно живет в деревне Швабы и в столичных кругах не вращается, остается практически безвестным.

Все тогдашние белорусские писатели были выходцами из деревни и видели свою минскую жизнь так: поступить в БГУ, устроиться после в газету, журнал, печататься... Какие там Фолкнеры да Сартры?..

Но вместе с тем минские, городские ребята у Хадеева меня удивили тем, что абсолютно не знали провинциальную Беларусь, национальную материальную культуру. О Несвиже, например, слышали только что есть некий городишко с дворцом...

Иногда Хадеева представляют в воспоминаниях как человека не от мира сего. Это неверно. Он прекрасно ориентировался, например, в научном спросе. Когда моя знакомая выбирала тему для поступления в архитектурную аспирантуру, мы пошли посоветоваться к Киму, и он, подумав, выдал: «Русский ампир!» И попал в точку.

Ким хорошо знал белорусский фольклор, белорусскую классику, но современная белорусская литература его не интересовала. Короткевич, впрочем, нравился.

Мы однажды пришли к Короткевичу с Володей Темруком пьяные знакомиться. Впустил, посидели поговорили. Действительно, Владимир Короткевич — веха в белорусской литературе, да и в культуре тоже. Хотя романы рыхлые.

К тому времени в украинской литературе историческая тема уже гуляла вовсю, даже какой-нибудь второстепенный Устин Кармелюк был трижды освещен. Помню, в детстве зачитывался романом «Переяславская рада». А сейчас гляжу — автор Натан Рыбак. Ну, конечно, кто еще мог написать о дружбе славянских народов?

В белорусской литературе историческая тема была не то чтобы запретной, но сомнительной: с точки зрения советской идеологии почти все исторические деятели с какой-то червоточинкой. Князья, магнаты. Огромная тема Великого княжества Литовского почти не исследовалась.

Приветствовалась тема войны и послевоенной деревни. Городская проза отсутствовала. Поскольку все белорусские писатели друг с другом были хорошо знакомы, то и критика как жанр отсутствовала. Уже в 80-е годы Леонид Голубович слегка прошелся по стихам Нила Гилевича. Классик впал в ярость! Из той поры помню единственного, кто, на мой взгляд, нормально рассуждал, — это был Анатоль Сидоревич. Сейчас бы его назвали культурологом.

* * *

В 60-е годы человек с бородкой, тем более молодой, воспринимался с подозрением. Как всякий стремящийся подчеркнуть свою индивидуальность. Обычно у таких в квартире висел растиражированный портрет Хемингуэя в бороде и в свитере.

В нынешнем сезоне среди таких «индивидуалистов» в моде тоже борода, но густая, солидная.

* * *

Помню тогдашних своих друзей — студенток театрального института Наталью Большакову, Аллу Полухину, Тамару Шапшалову, Светлану Окружную... Наташа живет в Риге, глава фонда Александра Меня, Алла Полухина была главрежем детского театра в Петербурге, десять лет назад умерла в Минске, Светлана Окружная — народная артистка Беларуси, депутат парламента.

Зенек Волчкович, студент иняза, умер молодым. Володя Темрук, ставший впоследствии директором бумажного комбината в Борисове.

Художники Сергей Кирющенко, Саша Антипов, Ядвига Квятковская, Ира Малетина, Раиса Сиплевич, Гена Жарин...

Постоянно бывал Володя Рудов, сын прокурора-писателя. Ким помог написать ему пьесу на белорусском фольклоре, которая с успехом шла в театре. Рудов однажды пытался меня задушить из-за Наташи Козляк. Позже они поженились, потом разошлись, осталась дочь, я был крестным. Крестили в Острошитском городке. Рудов не пришел. Потом Наташа с дочерью ушла в монастырь. Рудов умер. Антипов тоже умер. Где-то были письма, которые они мне писали из Желудка, куда их обоих направили после художественного училища. Чуть там не спились. Так поселок называется — Желудок.

Сергей Кирющенко стал авангардистом. Кажется, считает себя гением.

Было несколько с пятым пунктом: Марк Шкляр, режиссер Миша Лурье, Давид Юдовин (которого Алла Полухина прозвала Давид Рикардо, что и приклеилось), Сеня Вилион...

Марк был совершенно нетипичен для Минска, отчего мы, видимо, и подружились. Ездили в Киев, оттуда в Молдову. Такое чудесное путешествие. В Киеве наведались в квартиру Михаила Булгакова, где беседовали с внуком хозяина дома, описанного в романе «Белая гвардия», внук очень обижался на Михаила Афанасьевича. Мы были вторыми, кто туда пришел. Потом уж толпы валили.

Теперь я соглашаюсь, что Булгаков — это Достоевский для бедных.

Марк после влюбился в литовскую актрису, связав с ней жизнь. Теперь оба в Израиле. Мы однажды виделись в Москве, больше он не появился.

Гриша Трестман стал известным поэтом. В нем и тогда незаурядность виделась. Жизнь воспринимал с юмором. Подкармливал меня. Живет в Израиле. Пишет стихи на русском и, видимо, отчасти живет в прошлом. Написал сатирическую поэму про арабов, которые подали на него в суд.

Мне нравится проза Юрия Трифонова. Я раньше, его читая, не мог понять, как это люди, крепко дружившие в юности, по прошествии времени едва узнают друг друга. С годами больше понимаешь.

* * *

Валентина Пашкова была красива той простой белорусской красотой, от которой становится на душе ясно и почему-то щемяще. Ее исключили со второго курса театрального института, не спрашивал почему. Написал ей стихотворение:

Меня хоронят под Архангельском

В такой неурожайный год.

Меж скособоченными хатами

Телега по грязи плывет.

И ты, смешная, нездоровая,

Ловя губами серый дождь,

Уже поломанной, юродивой

За мной бессмысленно идешь.

И год такой неурожайный...

Но получилось наоборот. В один из приездов в Минск позвонил, ответила ее мать:

— Валентина здесь. Она на столе, в гробу. Повесилась в ванной на трубе.

Кажется, в последнее время «колеса» глотала.

Во дворе собралось много народу. Даже не ожидал. В каком-то архиве работала.

Наталья Сокольская была старше меня. Высокая, статная, спортивная. Когда шла по проспекту, все мужики оглядывались.

Их было две сестры-малютки. Началась война, немцы быстро вошли в Вильнюс. Детей майора НКВД Шурепова отдали в литовскую семью. После войны он их долго разыскивал. Нашел. Девочки по-русски не говорили.

Старшая, Галина, потом стала единственной в СССР женщиной-водолазом. Это она снималась в фильме «Человек-амфибия» плавающим Ихтиандром. Тренировала в Севастополе боевых дельфинов.

С Наташей дружба прошла пунктиром сквозь годы. Последний раз виделись в Киеве. Она умерла год назад в Севастополе.

* * *

С Зенеком Волчковичем ездили к нему в Гродно. Уважаемая в городе семья. Зенек знал два языка, учился в минском инязе. Мы потом с ним отправились в Ригу, прожили там два месяца в общежитии Театра юного зрителя. Подружились с актерами. Хороший был театр. Показывали там Чехова и Островского, Ибсена и Брехта... Главрежем