Читать книгу - "Вдоль течения. Конспект романа - Пётр Кошель"

библиотека в Доме офицеров, тут уж пиршество духа. Вообще, этому Дому благодарен очень: научился играть в бильярд, в настольный теннис, там был кинозал. Крутили кино, показывали самодеятельные спектакли. Первый спектакль, который в жизни увидел, был о поимке американского шпиона. Да, куда там Женовачу!

* * *

Одно из ярких впечатлений: прихожу в библиотеку менять свою детскую книжку и вижу горько плачущую библиотекаршу. Умер Сталин. Я впервые увидел плачущего взрослого человека. Очень поразило.

Первая смерть. Мой друг, моя собака Пират, лежал на земле и скулил, жалобно глядя на меня. Отравился или отравили. Чем я мог помочь?

Публика на Сахалине в то время собралась замечательная. Моими первыми житейскими учителями стали вербованные, блатные, вышедшие из лагерей зэки...

Многие перекантовывались у нас, ночевали. Как ни странно, родители относились к этому спокойно.

Дружил с солдатами; они мне дарили разные рации, приемники. Забежит к нам во двор, попросит кусок хлеба закусить, достанет из-за пазухи бутылку, ополовинит тут же, остальное я прячу до следующего раза.

Первое предательство. Мне уже пятнадцать лет. В нашу компанию пришел освободившийся парень. Я ему дал куфайку[2], какие-то разбитые ботинки. Ночевал он у нас три ночи. Потом пропал куда-то. Через два месяца я его встретил идущим в костюме под руку с дочкой начальника ОРСа[3], и сам начальник тут же. Парень увидел меня и отвернулся: в такой компании да с пацаном здороваться.

Имелись и совсем падшие. Бродил меж домов горький пьяница Шмыга. Я потом увидел это имя в пьесе Островского. Интересно, кто его так назвал в сахалинском поселке?

* * *

В сахалинских магазинах было много китайских товаров. Родители мне купили теплое белье, кеды. Все отличного качества. Вспомнилось, когда московские рынки в 90-х заполонились китайским ширпотребом.

* * *

Я уже печатал стихи и рассказики в районной и областной газетах и был такой местной поселковой знаменитостью, поэтому меня допустили в недра библиотеки Дома офицеров. Ее никогда не чистили, и попадались такие книги, каких в московских библиотеках давно, видимо, вымели. Старые журналы. Процессы над врагами народа в 1937-м. Журнал «Знамя» со стихами Пастернака. А прочитав Александра Островского, влюбился в драматургию. В библиотеке был весь набор альманаха «Советская драматургия», я его прошерстил полностью, пытаясь понять построение пьес. Написал две из французской рыцарской жизни.

Больше всего нравился журнал «Юность». Он только начал выходить. Стихи в нем:

Падал снег. Стояли у окна

И о чем-то думали своем.

Ей казалось, что она одна,

А ему казалось, что вдвоем.

Мне это казалось верхом совершенства.

Или:

...И женщина, глянцевей кукол,

Выносит заученный жест.

Из нашей поселковой школы вышел еще один писатель, достаточно известный, — Юра Кобрин. Что земляки, случайно обнаружили, выпивая в одной компании. Живет в Вильнюсе. Переводит с литовского, награжден орденом Витаутаса. Его отец был майором. Моя мать носила им молоко.

* * *

Почему тот или иной человек начинает писать? Стихи, прозу... Он может родиться в семье профессора или запойного слесаря. Он может окончить престижный вуз или семь классов — неважно. Он может быть суровым аскетом или веселым гулякой. Почему он пишет стихи? Говорят: ему дан талант от Бога. А вдруг от черта? Сие тайна есть.

Писать я стал рано. Где-то в шестом классе одновременно со стихами начал под влиянием толстовской «Аэлиты» два фантастических романа. Ну и стихи. Задали писать в классе сочинение. Написал в стихах. Уже не помню тему. Учителя очень удивились. Стал посылать в районную и областную газеты стишки, после и рассказики. Не сразу, но начали печатать. Даже не подозревал, что приходили гонорары. Их аккуратно получал мой отец, ничего мне не говоря. Типа зачем ребенку деньги? Но в день рождения родители выдавали мне рубль, на который я покупал книгу потолще или банку вишневого компота. Отца я понимаю: иногда гонорар за подборку в областной газете равнялся трети его месячного заработка.

Телевизоров в поселке не было, поскольку не было телетрансляции. Первый город, увиденный мной, был райцентр Поронайск на берегу Охотского моря, то есть Тихого океана.

Где-то в пятом классе ввели школьную форму: мышиного цвета суконная гимнастерка с ремнем и пряжкой, такие же брюки, фуражка с эмблемой, не помню с какой. Красный галстук. Очень нравилась. В старших классах уже ходили в своем.

В школу приехали три молодые учительницы из Владимирского пединститута. Одна красавица, другая симпатичная, третья так себе. Красавица мне очень понравилась, мы даже подружились. Ничего такого. Просто гуляли. Ей нравилось рассказывать мне о России, о родном Владимире.

Спустя годы-годы я выступал на творческом вечере в Чернигове. И ко мне подошла женщина, которую я сначала не узнал. Это оказалась третья учительница. Рассказала о своей подруге. Альбина вышла замуж за нашего директора школы, который был старше ее на двадцать лет. Тот потерял голову, бросил жену. И новые супруги уехали на Чукотку. Там у Альбины родился сын, который учится в Хабаровске. А директор умер от инфаркта.

Послал Альбине свою книжку. Ответила. Такое письмо из детства, потерявшееся в дороге.

* * *

К девятому классу я пришел к выводу о бессмысленности дневного обучения. Штабной писарь напечатал мне справку, что являюсь вольнонаемным столяром, и меня перевели на вечернее. Учились три раза в неделю. Рядом со мной за партами сидели офицеры из лагерной охраны. В войну они получили звания, но полного образования у многих не было, и, видимо, их обязали его получить. Или, предвидя будущее сокращение, решили хотя бы получить аттестат.

Потом я поступил в областной Южно-Сахалинский пединститут, других вузов там не было. Родители уехали в Беларусь, оставив меня одного. А мне семнадцать лет. После много чего было. До сих пор шрам от ножа на большом пальце.

* * *

Писателей на Сахалине и Курилах (это все Сахалинская область) было шесть. Помощник первого секретаря обкома партии, директор лесхоза, ветеран — инвалид войны, корейский поэт Ким Цын Сон и восьмиклассница.

Да еще поэт и прозаик Владимир Санги. Он был нивхом[4]. Впрочем, он и сейчас нивх. После распада СССР вернулся из Москвы на Сахалин и объявил себя вождем племени нивхов. Сейчас ему лет сто, наверное.

Кроме ветерана, все писали стихи весьма неплохие. И все позже издали книжки, включая восьмиклассницу, не знаю, куда она потом делась. Поэтессы вообще живут какой-то особой жизнью.

Самым талантливым в Южно-Сахалинске был Тимофей Кузнецов, студент последнего курса, из семьи военного.