Читать книгу - "Вдоль течения. Конспект романа - Пётр Кошель"

был ставший впоследствии известным в Москве Адольф Шапиро, ученик знаменитой Марии Кнебель.

Подружился с латышскими поэтами Инарой Эглите и Улдисом Берзиньшем. С Улдисом потом не раз пересекались на литературных перекрестках. Он известный в Европе поэт и переводчик, востоковед, очень образованный. На родине его называют реформатором латышской поэзии.

Инара Эглите, по кличке Чайка, с которой мы долгое время переписывались, — неформальная поэтесса и звезда рижских хиппи. После стала известной как переводчица романов Агаты Кристи и Айрис Мёрдок. Первая книга стихов «Вопль среди яблок. Пятьдесят лет спустя. Как раз вовремя» вышла в 2018 году. Умерла три года назад.

Познакомились мы ночью. Сидели в каком-то парадном, пили рижский бальзам из горла и рассказывали друг другу о себе.

Из ее книги:

«Вот когда хватишь по горло лиха,

позвони».

Когда хватит мне по самое горло лиха,

где найдешь не затопленный им телефон,

где найдешь не уплывшие две копейки,

когда хватит мне по самое горло лиха,

проще всего будет погрузиться

еще сантиметров на тридцать.

Когда хватит мне по самое горло лиха,

разве я позвоню?

Наверное, нужно объяснить. Раньше в городах стояли будки с телефонами на стенке. Чтобы позвонить, в щель телефона требовалось бросить двухкопеечную монету.

* * *

У меня был приятель Сережа Морев, работал по квартирным кражам. Его все время сажали, он выходил и, где бы я ни жил, находил меня. Звонок в дверь. На пороге Морев. Просил какую-то скромную сумму и исчезал. Еще года на два-три. Потом снова появлялся.

Многие из юности и даже из детства меня находили. Банан держал в Бельцах бордель, вернулся из лагеря весь в наколках, по Москве ходил в перчатках, чтобы не засветиться. В Люберцах банду сколотил. Давно не появлялся. Убили, наверное. Люберцы еще с 90-х веселое место.

Когда попал в молдавский городок Бельцы, подумал: если есть рай — это здесь. Все в цвету, иду по городку, на углах продают вино в розлив, кружка двадцать копеек, клубника чуть ли не даром. Из открытых кафе тянет жареным мясом. Мититеи[5], мамалыга со шкварками...

Центральная улица почему-то носила имя Достоевского.

В этом раю жили молдаване, украинцы и евреи. Цыгане как-то шли краем. Однажды попал в цыганскую хату. В комнате только стол, на нем телевизор. Кругом сидело человек десять от мала до велика, все курили, передавая чинарик друг другу, и с большим оживлением смотрели мультфильмы.

Все мои бывшие приятели-молдаване стали националистами; евреи, конечно, в Израиле или в Америке. Кроме одного, создавшего в начале 90-х в городке ячейку компартии и расклеивавшего по ночам листовки. Наум Вайншток. Может, ему потом в Бельцах поставят памятник.

О городке есть популярная песня на идише «Майн штетелэ Бэлц» («Мое местечко Бельцы»). Много оттуда интересных евреев вышло. Они и меня на своих земляческих сайтах поминают. Тихим добрым словом.

Молдавская интеллигенция — публика амбициозная, но это другая песня. Хотя ко мне относились толерантно, даже переводили стихи на молдавский (теперь он называется румынским). В Кишиневе выходил русский литературный журнал «Кодры», очень даже неплохой.

Но именно в Кишиневе родилось: «Чемодан, вокзал, Россия!»

В Бельцах был драматический театр с русской и молдавской труппами. Спектакли мало кто посещал, разве что постановки по Шолом-Алейхему. Исаак Бабель пока еще не приветствовался.

После репетиций актеры шли на рынок, где в пивных кружках продавали домашнее вино. Познакомился с Фомой Воронецким и Михаем Волонтиром. Фома с женой приехали по распределению после Белорусского театрально-художественного института. Только в 1971-м он вернется в Минск, поступит в Купаловский театр, будет вести актерский курс в Белорусской академии искусств.

Михай Волонтир станет знаменитым после сериала «Цыган».

* * *

Первым моим тамошним близким знакомым стал Моня Вайнбойм, студент местного пединститута родом из местечка Теленешты. Писал рассказы. Спустя годы он станет директором гимназии в Ришон-ле-Ционе и израильским общественным деятелем, пришедшим к выводу: «Я пытаюсь найти мудрость в решениях сильных мира сего — и не нахожу. Я хочу понять их — и не понимаю. А мы должны исполнять роль безмолвного народа. Это было не только в Израиле. Мы видели позор американской системы, беспомощность французской нации, истерию британской империи и ужасные картины смерти в Италии. Это значит, что нет великих наций. Есть великий обман, что они существуют».

* * *

Передо мной фото: Одесса 60-х годов, на Приморском бульваре. Я — третий слева. Остальных уже нет. Гриню Бермана через пятнадцать лет посадят в бердянский лагерь на три года, потом он уедет в Израиль и окажется в действующей армии, где полуоглохнет от пушки, а еще потом станет раввином и напишет две толстенные книги по иудаистике, где на три строки текста пять страниц примечаний. В одной из книг выражена мне признательность за помощь в издании.

Познакомились мы в Бельцах. На центральной и единственной площади. Остановились. Он спросил:

— Вы из России приехали? По делам идете?

— Нет, гуляю.

— Может быть, выпьем?

— Конечно.

С этого началась дружба на годы.

Иван Кирияк, молдаванин, станет сельским учителем под Кишиневом, обзаведется домом с садом и большим винным погребом. Жаль, недолго проживет. Слава Мостовой, красавец, знаток литературы и живописи, станет владельцем турбюро в Риме, инфаркт.

Улица генерала Ватутина в Одессе, бывшая Костецкая. Теперь она снова Костецкая. У Бабеля есть: «Вы знаете тетю Хаю с Костецкой?..» Вся Молдаванка представляла собой курятник. У Бандурянского там была комнатушка, где я жил одно время. Потом жил в Одесской киностудии. Потом у скульпторши Иры Шумилиной, она позже сошла с ума. Не знаю почему. Я уже уехал. А Бандурянский жил тем временем у своей невесты Таты, которая была дочерью начальника одесского порта. Даже моего мастерства не хватит описать эту свадьбу. Бандурянский помер в Торонто. Вышел на улицу, сделал несколько шагов и упал. Выпивал, правда.

Я здесь называю людей, которых вы не знаете, которые себя ничем особенно не проявили. Но хочу оставить в памяти времени хотя бы такой их след.

«Вещи и дела, аще не написанiи бываютъ, тьмою покрываются и гробу беспамятства предаются, написавшiи же яко одушевленiи...»

* * *

Я раньше легко сходился с людьми, так и в Одессе, хотя народ там своеобразный. Много художников, которых уже не помню. Вечером собирались обычно в баре гостиницы «Красной» («Лондонская»), швейцар впускал по каким-то ему одному ведомым признакам.

Уже и не помню, каким образом занесло меня пожить в Одесской киностудии.

Помню Киру Муратову, она как раз