Читать книгу - "Женщины, государство и революция - Венди З. Голдман"

из обедневших государственных домов и учреждений. Запрет Кодекса на усыновление оказался явно преждевременным[547].

Независимо от постановлений вышестоящих инстанций местные судьи также стали игнорировать одни положения и пересматривать другие. Кодекс 1918 года запрещал выдавать алименты или содержание ребенка в виде единовременной выплаты. Опираясь на судебный опыт европейских стран, авторы Кодекса опасались, что у бедных женщин может возникнуть соблазн принять единовременную выплату, даже если это не отвечает их долгосрочным финансовым интересам. Включив это положение, авторы Кодекса пытались не допустить злоупотреблений со стороны богатых мужчин по отношению к женщинам с меньшим достатком. Однако сельские судьи быстро обнаружили, что крестьянам трудно регулярно выплачивать денежные суммы алиментов или содержания детей. Судьи, выносящие решения о разводе крестьян, стали назначать единовременные выплаты и даже выплаты натурой, несмотря на запрет, содержащийся в Кодексе. Практика показала, что положение, первоначально продиктованное благими намерениями, оказалось невыгодным для крестьянок и их детей. Проблемы фактического супружества, беспризорности и бедности крестьян заставляли юристов, судей и чиновников по-новому интерпретировать Кодекс 1918 года. В своей повседневной практике они переосмысливали, а иногда и нарушали закон, чтобы приспособить его к сложным реалиям жизни. Пересмотр закона в целом был обусловлен стремлением обеспечить большую защиту женщин и детей, но признание союзов де-факто также помогло дать практическое юридическое обоснование отмене регистрации брака.

Отмирание закона

Усилия по пересмотру Семейного кодекса были подкреплены господствующим в юриспруденции мнением о том, что все отрасли права в конечном итоге отомрут. Идеи об отмирании семьи нашли сильные параллели в политической приверженности к отмиранию права. Подавляющее большинство юристов разделяло мнение о том, что при социализме мораль и ограниченные нормы будут главенствовать над правом и государством в регулировании общественных отношений. Бесклассовое общество не будет нуждаться в законе, чтобы регулировать поведение людей и действовать принуждением. По словам правоведа М. Козловского, право «родилось с разделением общества на классы и умрет со смертью классового общества»[548]. Так, первый декрет о праве, изданный в ноябре 1917 года, отменял все дореволюционные правовые институты. В то время Гойхбарг считал этот декрет частью более широкого перехода от законодательства к администрированию, перехода, составлявшего, по его мнению, главное различие между буржуазными и пролетарскими методами управления[549]. В 1922 году ряд членов партии утверждали, что не следует поощрять коммунистов вступать в адвокатуру и работать в судебной системе, тратя тем самым усилия на организации, у которых нет будущего при социализме[550]. Пашуканис дал сильное теоретическое обоснование этим убеждениям и более широкой доктрине отмирания. Однако подобные идеи – о скором исчезновении семьи, права и государства – завоевали большую популярность еще до публикации его работы в 1924 году.

Эти идеи, осужденные в 1930-х годах как «правовой нигилизм», лежали в основе подхода большевиков к праву в годы после революции. Во время гражданской войны правосудие осуществлялось в упрощенном порядке, часто под дулом пистолета. Место судов занимали революционные трибуналы, действовавшие без особых санкций и указаний[551]. Суд присяжных был отменен, а число представителей закона сократилось с 13 000 в 1917 году до 650 в 1921-м[552]. По словам одного наблюдателя, царила «революционная анархия». «Всякая твердость, установленность, регулярность отношений, которая имела место до революции, – писал он, – теперь заменена индивидуальной и социальной свободой самоопределения, творческой самодеятельностью, пренебрежением к привычкам и обычаям, нравам и праву, нормам и законам, традиции и форме»[553].

Многие историки считают, что принятие НЭПа ознаменовало новый этап в советской правовой теории и практике. На смену быстрому и произвольному осуществлению революционного правосудия, отвечавшему требованиям периода гражданской войны, пришла разработка детальных правовых кодексов, иерархической судебной системы, прокуратуры, адвокатуры и организованного, профессионального подхода к подготовке юристов. Опираясь на европейские и дореволюционные модели, юристы разработали новые кодексы земельного, трудового, гражданского и уголовного права[554]. Однако жесткое разграничение между гражданской войной и НЭПом, основанное на степени законодательной активности, во многом опровергается развитием семейного права и юридической идеологии. Хотя НЭП привел к возобновлению законотворчества, прерванного гражданской войной, он не принес соответствующего убеждения в необходимости сильного, стабильного права. В области семейного права введение НЭПа фактически стимулировало возрождение прежних радикальных идей об отмирании права и семьи. В то время как ряд юристов уделяли беспрецедентное внимание кодификации гражданского законодательства, другие активно выступали за минимизацию и даже отмену Семейного кодекса. Более того, подавляющее большинство юристов не рассматривали вновь написанные кодексы НЭПа как незыблемые инструменты государственной власти, а скорее как часть «культуры передачи права», нацеленной на превращение России в «бесклассовое общество без принуждения»[555].

Одновременные импульсы к созданию и ликвидации права отражали отсутствие монолитной, гегемонистской идеологии, определяющей роль права в советском обществе в начале 1920-х годов. Хотя юристы в целом соглашались с тем, что право будет отмирать, они сильно расходились во мнениях о том, какую функцию должно выполнять семейное право и право в целом. Что еще более важно, они расходились во мнениях о самом значении права. Что такое закон? Был ли это инструмент, продвигающий и защищающий интересы того класса, который находился у власти, будь то аристократия, буржуазия или даже пролетариат? Было ли оно развивающимся выражением конкурирующих классовых интересов, отражением народной борьбы и завоеваний? Или же само право было продуктом капитализма и товарных отношений? Было ли советское право социалистическим? Если не социалистическим, то пролетарским? Или это было просто наследие буржуазной эпохи, без которого пока нельзя было обойтись?

Помимо работ Ленина о государстве и некоторых общих замечаний Маркса и Энгельса, большевикам в 1917 году было доступно мало марксистских исследований по праву. В январе 1921 года Оргбюро ЦК попыталось восполнить этот пробел, поручив П.И. Стучке, первому руководителю Наркомата юстиции (1917–1918), написать учебник по теории и практике советского права. Стучка, сын латышского крестьянина, до ареста и ссылки за революционную деятельность учился на юридическом факультете Санкт-Петербургского университета. Он присоединился к большевикам в 1903 году и участвовал в организации Латвийской коммунистической партии. Получив трехмесячный срок для завершения работы над текстом, Стучка посвятил себя исследованиям и усердно продирался сквозь тома «буржуазной» правовой теории, пытаясь создать всеобъемлющий марксистский анализ истории и функций права. В пространной критике буржуазной юриспруденции он выдвинул три постулата для марксистского подхода к праву. Во-первых, право – не вечная категория, а социальный феномен, выражающий господствующие производственные отношения. Во-вторых, право существует там, где общество разделено на классы и один класс доминирует над другими. И, в-третьих, право защищает интересы господствующего класса с помощью организованной силы