Читать книгу - "Женщины, государство и революция - Венди З. Голдман"

Убеждение Коллонтай в том, что моральные нормы должны заменить закон, разделяли многие юристы. На протяжении начала 1920-х годов в юридических журналах, в том числе в официальном журнале Наркомата юстиции «Еженедельник советской юстиции», звучала оживленная критика Кодекса 1918 года, предложения по его реформированию и выражения несогласия с ним. Правовед А. Зеленецкий открыл дискуссию в 1921 году огульной атакой на Кодекс 1918 года. «Область гражданского права с его если не тысячелетиями, то веками установившимися понятиями и конструкциями дает широкий простор проявлению власти <..> пережитков», – заявил он, прекрасно иллюстрируя фразу Маркса «Мертвый хватает живого». По мнению Зеленецкого, Кодекс 1918 года устарел, его положения о браке были слишком консервативны. Социальная практика уже превзошла закон. Зеленецкий утверждал, что пролетарский брак не нуждается в регулировании. Он писал: «Наше пролетарское понятие брака, как частного, интимнейшего дела каждой личности, встречает для своего правового выражения отжившие конструкции, являющиеся сплошь пережитком либо церковного права, либо условий буржуазного строя»[528].

Как и Коллонтай, Зеленецкий считал, что гражданская война создала условия для отмены регистрации брака.

Семейный кодекс мог быть полезен в 1918 году, «поскольку новое понятие брака еще не получило под собой почвы в виде соответственно изменившихся социальных условий», но и по нему было ясно, «как мало почвы уже и тогда оставалось для старого понятия брака и как незначительна область тех взаимоотношений, регулирование которых государственной властью было тогда <..> признано необходимым». В условиях новой советской системы вся основа брака стремительно разрушалась. «Что же остается от сущности брака как „правового“ института? – спрашивал он. – Так мало, что закону о брачном праве скоро уже нечего будет регулировать, ибо старые социальные условия исчезают на наших глазах». Таким образом, регистрация брака стала не более чем ненужной помехой. «К чему играть эту комедию? – язвительно вопрошал Зеленецкий. – Пора громко сказать, что без интимной нравственной связи, взаимной симпатии брака в нашем смысле нет, а казенного брака нам не нужно»[529].

Таким образом, Зеленецкий утверждал, что брачный договор сам по себе является устаревшим пережитком буржуазных общественных отношений. Перечисленные в нем права и обязанности – защита собственности, наследование, поддержка нуждающегося и нетрудоспособного супруга – не соответствовали потребностям семьи рабочего класса и, более того, становились все более бессмысленными в условиях советской системы. Кроме того, при необходимости эти права можно было регулировать независимо от брачного договора. Имущественные права могли быть подчинены уголовному праву, которое уже устанавливало наказания за принудительный или вредоносный договор. Наследование можно было либо отменить, либо предоставить человеку неограниченную свободу в завещании своего имущества. И государство, а не муж или жена, взяло бы на себя ответственность за нуждающихся и нетрудоспособных. Зеленецкий писал: «Нецелесообразно, с точки зрения планомерного социалистического строительства, ставить призрение „нуждающихся“ нетрудоспособных граждан в зависимость от того, имеются ли у них „состоятельные“ супруги». Ссылаясь на привычный марксистский взгляд на социалистический брак как на свободно избранный союз, он писал: «Ясно, что при отсутствии такой нравственной связи между супругами никакого брака в нашем социалистическом смысле нет и потому, настаивая на выполнении этой обязанности, наше государство просто поддерживает фикцию существования брака там, где его уже нет». Резюмируя свою позицию, Зеленецкий заявил: «Теперь, почти чрез три года после издания Кодекса, так мало остается от старых социальных условий, служивших основанием для норм брачного права, что наступило время для полного его упразднения, т. е. для признания брака личным делом каждого гражданина, в которое государственная власть вмешиваться не должна»[530].

Взгляд Зеленецкого на государственную власть характеризовал либертарианское направление в большевистской юридической мысли. Однако его позиция не нашла поддержки у большинства советских юристов, которые придерживались более функционального подхода к праву. Они настаивали на том, что право является важным оружием в борьбе со старым порядком. Кроме того, они расходились с Зеленецким в оценке социальных условий. Советский народ еще не был готов к отмене брака. Предписания Зеленецкого только навредили бы наиболее уязвимым слоям населения: женщинам и детям[531].

Резко возражая Зеленецкому, правовед А. Приградов-Кудрин утверждал, что гражданский брак все же необходим для борьбы с реакционным влиянием церкви. «С укоренившейся психологией масс надо было считаться», – напоминал он об условиях времен написания обсуждаемого кодекса. Большинство советских людей было психологически не готово к свободным отношениям. Более того, с недавним принятием НЭПа брак приобрел еще большее значение, поскольку новые имущественные отношения требовали усиленного регулирования. Предложение Зеленецкого об отмене наследования было совершенно неприменимым. Если государство станет единственным наследником имущества, то как оно сможет принимать и использовать мелочное достояние миллионов граждан и распоряжаться им? Более того, новый указ, разрешающий наследовать имущество на сумму менее 10 000 довоенных рублей, сделал предложение Зеленецкого неактуальным[532].

Приградов-Кудрин также поднял вопрос, который будет обсуждаться еще долгие годы: в отсутствие гражданской процедуры или религиозной церемонии как государство признает и определяет «брак»? Призывая Зеленецкого дать определение, он спрашивал, «что называет он браком при уничтожении какой-либо внешней формы признания его?» Короче говоря, Приградов-Кудрин обвинял Зеленецкого в том, что его идеи были слишком передовыми для господствующих психологических установок и материальных условий; он был оторван от реалий советской жизни. Приградов-Кудрин резко заключил: «Просто сказать, что сейчас не должно быть брака как правового института, и что самое понятие не имеет уже ни смысла, ни содержания, ни значения в современной жизни, значит оторваться от этой самой жизни и витать в пространстве»[533].

Зеленецкий ответил через несколько месяцев, утверждая, что запуск НЭПа нисколько не изменил сути его аргументов. «„Новая экономическая политика“ является отступлением советской власти от коммунистической программы только на некоторых определенных участках социального фронта (преимущественно – в области организации производства и распределения), – пояснил он, – а вовсе не по всему фронту и, тем менее, в общекультурной области». Он повторил, что, как только брак перестает быть основанием для имущественных прав, все правила, регулирующие формальное заключение, расторжение и существование брака, теряют свою актуальность. Без собственности нет смысла регистрировать брак, так же как «не имеют правового значения правила регистрации фамилий пассажиров парохода, где нет паспортов»[534].

Зеленецкий и Приградов-Кудрин соглашались с тем, что основной целью брачного договора было регулирование собственности, однако они расходились в оценке имущественных отношений в переходный период. Если Приградов-Кудрин подчеркивал сохраняющуюся необходимость регулирования имущественных отношений в условиях НЭПа, то Зеленецкий преуменьшал их значение и отмечал те аспекты отношений личности и собственности, которые уже не нуждались в регулировании. Приградов-Кудрин утверждал, что государство по-прежнему