Читать книгу - "Женщины, государство и революция - Венди З. Голдман"

отказывались удовлетворить требования крестьян об отмене разводов и алиментов и продолжали поддерживать права уязвимых, слабых и безземельных крестьянок. Несмотря на то, что увеличение производства зерна, безусловно, являлось главным государственным приоритетом, Земельный и Семейный кодексы устанавливали права женщин, которые могли привести только к уменьшению размера надела и производства. Московская комиссия заявила: «Согласиться с тем, что двор не должен нести никакой ответственности за алименты, значит затопить наше советское законодательство в море крестьянского застоя»[523]. Очевидно, что на это юристы не хотели идти.

Несмотря на структурные препятствия на пути освобождения женщин, небольшая часть крестьянок получила мощный импульс благодаря просветительской деятельности партии, деятельности Женотдела и новым юридическим правам. Делегаты Женского съезда с гордостью рассказывали о своей борьбе в качестве одиноких женщин за сохранение собственной доли земли, участие в собраниях схода и организацию сельскохозяйственных кооперативов для женщин. Матери незаконнорожденных детей и разведенные крестьянки наперекор вековым патриархальным традициям боролись в суде за право на алименты и содержание детей. Одна крестьянка, чья позиция вряд ли представляла взгляды большинства, но тем не менее заслуживает внимания, писала: «В деревне те стоят за это, кто смотрит на женщину как на рабочую скотину; работай, мол, весь свой век на мужа и всю его семью, терпи побои и всякие унижения, все равно никуда не уйдешь: законная жена. Так это и было всегда раньше при очень уж крепком браке. Я сама крестьянка и побывала в этом переплете. Нам теперь такой „крепости“ не нужно»[524].

Земельный и Семейный кодексы обеспечили защиту незамужним, изгнанным из хозяйства и безземельным, а также дали всем новое ощущение собственных прав. Хотя Семейный кодекс вызвал конфликт полов в деревне, способствуя неразрешимым противоречиям между личностью и домашним хозяйством, он также предложил новое видение половых отношений, которое небольшое и, тем не менее значительное, число крестьянок охотно приняло. Пожалуй, история Мельниковой, обедневшей батрачки, которая трудилась с детства, наиболее ярко отразила первые ростки перемен. Выгнанная из двора мужа, она в ужасе предстала перед судьей. «Я слышала в деревне, что теперь есть этот закон, – просто сказала она, – что они больше не могут так оскорблять женщин»[525].

5

Стрижка «буржуазных зарослей»: разработка нового Семейного кодекса

Период междучеловеческой борьбы и войны отойдет в область преданий. <..> Начало принуждения исчезнет в отношениях между людьми. Исчезнет тогда и право, как организация принуждения в области отношений между людьми, вызываемого постоянной борьбою людей, как отдельных индивидов, групп, государств и т. п. Таким образом с окончательным упрочением коллективизма исчезнет не только гражданское право, но и все право вообще. Гармоническое сосуществование людей будет построено не на началах общественного принуждения, общественной необходимости, иными словами права, а на началах полнейшей общественной свободы.

A. Г. Гойхбарг, 1918[526]

На протяжении начала 1920-х годов юристы неоднократно пытались реформировать Семейный кодекс 1918 года. Побуждаемые более радикальными сторонниками свободных отношений, а также необходимостью решать социальные проблемы НЭПа, наркоматы юстиции и внутренних дел подготовили несколько проектов нового Семейного кодекса. На их работу явно повлиял Евгений Пашуканис, молодой юрист-марксист, чьи идеи о происхождении права доминировали в советской юриспруденции после 1924 года. Работа Пашуканиса об отмирании права стала крепкой и всеобъемлющей основой для тех, кто стремился ускорить процесс отмирания семьи. Процесс разработки нового Семейного кодекса явно носил отпечаток его мышления. С каждым последующим проектом юристы еще больше сокращали положения кодекса и сводили к минимуму роль закона. Окончательный проект, вынесенный на всенародное обсуждение в 1925 году, был значительно короче и лаконичнее, чем оригинал 1918 года. В его формулировках и содержании прослеживалось любопытное взаимопонимание между радикальными, либертарианскими юристами, которые стремились содействовать отмиранию права и семьи, и их более осторожными коллегами, чьей целью было защитить женщин и детей от социальных и экономических потрясений НЭПа.

Вызов Семейному кодексу

Радикальные сторонники свободных отношений с насмешкой отвергли Семейный кодекс, когда он впервые обсуждался в 1918 году во ВЦИК. Они настаивали на том, что положение о гражданском браке, в частности, допускает чрезмерное влияние государства на частную жизнь граждан. Борьба за выживание во время гражданской войны по необходимости наложила кратковременный мораторий на дальнейшие дебаты, но не успела война закончиться, как либертарианские критики Кодекса возобновили агитацию за отмену регистрации брака. Хотя они составляли меньшинство среди юристов, законодателей и общественных активистов, их идеи имели значительное влияние. Они вызвали бурное обсуждение Кодекса 1918 года и сыграли важную роль в принятии решения о его переработке.

Основное различие между радикальными сторонниками свободных отношений и их коллегами, выражавшими мнение большинства, заключалось не в том, исчезнут ли право и семья, а в том, когда это произойдет. Радикальные юристы утверждали, что в переходный период регистрация брака практически не нужна. Они отстаивали более либертарианский подход к закону, подчеркивая право человека на свободу от вмешательства государства. Большинство же считало, что они слишком торопятся, утверждая, что молодое советское государство все еще нуждается в браке и праве в своей социальной жизни. Эти две группы преследовали общую конечную цель, но расходились во мнениях относительно сроков ее достижения.

Либертарианские критики брака и семейного права нашли новую идеологическую поддержку в опыте гражданской войны. Исчезновение денег, организация масштабных общепитов, изменчивость личных отношений и высокий революционный боевой настрой убеждали многих в неизбежности отмирания семьи и поддерживающего ее закона. Александра Коллонтай выразила эти идеалистические настроения в серии лекций в Свердловском университете в 1921 году. Коллонтай утверждала, что супружеские отношения не должны быть предметом правового регулирования, кроме как с точки зрения здоровья и гигиены (например, людям, больным туберкулезом или венерическими заболеваниями, не следовало разрешать вступать в брак). Она отвергла положения об алиментах и содержании детей как «пережитки прошлого, противоречащие интересам коллектива, ослабляющие его спайку, а потому подлежащие пересмотру и изменению». Даже признание отцовства должно быть добровольным. Опираясь на популярную в юриспруденции идею о том, что социальные нормы вскоре вытеснят право, Коллонтай представляла себе общество, где вместо «регулировки путем законодательных предписаний» будет царить коммунистическая мораль, основанная на принципах товарищества и коллективизма. Брак отвлекает от коллектива, создавая «иллюзию, будто трудовой коммунистический коллектив может признать оторванные и изолированные от него интересы двух брачующихся членов, – говорила Коллонтай своей студенческой аудитории. – Чем крепче связь всех членов с коллективом, тем меньше необходимости в создании закрепленных брачных отношений». Она подчеркнула, как важно «признание свободы другого в области любовных переживаний». Вместо брака Коллонтай выступала за отношения, основанные