Читать книгу - "Тревожная жизнь. Дефицит и потери в революционной России - Уильям Розенберг"

Горемыкин и Совет министров, опасаясь спровоцировать новые волнения среди рабочих, в начале 1915 года все еще выступали против милитаризации, хотя слово «милитаризация» все чаще встречалось в политическом словаре режима. Министр внутренних дел Н. А. Маклаков, младший брат либерального юриста и члена Кадетской партии В. А. Маклакова, предупреждал, что милитаризация наверняка вызовет ожесточенные протесты. Особая комиссия, организованная Военным министерством с целью изучения этого вопроса, рекомендовала использовать принудительный труд военнопленных под общим надзором со стороны Военного министерства. Губернаторы и ряд особо поименованных должностных лиц, наряду с Министерствами земледелия, путей сообщения, и торговли, и промышленности, могли подавать заявки на передачу в их распоряжение рабочих бригад военнопленных. Местное военное начальство при желании могло направлять такие бригады в подчинение земским советам, руководящим должностным лицам и даже частным предпринимателям. Тем самым делался серьезный шаг в сторону милитаризации и ее преимуществ[404].

Кроме того, вопрос о милитаризации производства как альтернативы воинскому призыву обсуждался в Особом совещании по обороне. Родзянко в качестве позитивного примера ссылался на Францию, где существовал такой вариант несения воинской службы. Подобно Горемыкину, многие члены Особого совещания полагали, что такая мера спровоцирует новые волнения среди тех, кто будет работать рядом с их товарищами, оказавшимися в рядах трудовой армии[405]. Однако большинство, похоже, передумало после новых забастовок, охвативших важные Тульские оружейные заводы к югу от Москвы и несколько крупных заводов в самой Москве. В начале августа 1915 года был составлен подробный план мер, призванных не позволить рабочим оборонной промышленности уходить со своих предприятий. Он наделял заводскую администрацию правом требовать обязательных сверхурочных работ, включая ночную работу, и ослаблял ограничения по части найма женщин и несовершеннолетних[406].

По мнению московского прогрессиста и текстильного магната А. И. Коновалова, серьезным изъяном этого плана служило то, что в соответствии с ним создавались две совершенно разные категории рабочих, нередко в пределах одного завода: обязанные (работать) и необязанные. Это могло лишь породить новые трения и сорвать любые попытки повысить производительность. В глазах Гучкова и других членов ЦВПК, угроза того, что милитаризация производства выльется в новые социальные волнения, усугублялась все более широким привлечением военнопленных к работе в «милитаризованных цехах». Эта точка зрения нашла отражение в секретном докладе, адресованном Совету министров, где подробно описывалось возмущение, проистекавшее из использования труда пленных[407]. Важной задачей было найти такое сочетание «принудительного» и «вольного» труда, которое бы реально повышало производительность. Тем не менее в конце июля 1915 года ЦВПК одобрил отправку 100 тыс. пленных на работу в шахтах. Милитаризация рабочей силы и производства, а также принудительный труд представлялись «решениями» проблемы роста производительности в промышленности[408].

В глазах многих членов ВПК, особенно тех, кто сочувствовал социал-демократии, все это затрагивало еще более важный аспект «рабочего вопроса»: рабочих в качестве одной из «живых социальных сил» страны следовало непосредственно привлекать к решению проблем, стоявших перед Россией, наряду с представителями торговли и промышленности. Нужно было, чтобы представители от рабочих заседали в местных ВПК, при этом требовалось, чтобы и сам ЦВПК выразил свое уникальное и чрезвычайно полезное мнение по поводу вопросов производительности, ставок заработной платы и преимущества использования военнопленных в качестве рабочей силы. Ко всему прочему это позволило бы иметь подобие неформального форума для оглашения жалоб и, возможно, посредничества при их рассмотрении.

Наладить взаимоотношения «между рабочими и заводоуправлением» призывал Особое совещание по обороне промышленник и финансист Путилов. Он полагал, что во время войны отсутствие связи «между рабочими и заводоуправлением» может иметь для страны лишь «отрицательные последствия», как было в 1905 году. Участие же выборных заводских представителей позволило бы избежать эскалации протестов. С ним был согласен председатель Думы Родзянко. Дарование рабочим права избирать своих заводских представителей способствовало бы решению таких более широких задач, как улаживание конфликтов и достижение социальной стабильности[409].

В свою очередь, ЦВПК всерьез занялся вопросом представительства от рабочих, опять же с почина Коновалова. Этот московский промышленник из партии прогрессистов был уверен, что попытки милитаризации в любом случае окажутся безуспешными, если в этом процессе не примут непосредственное участие делегаты от рабочих. Наряду с другими членами ЦВПК, включая специалиста по сельскому хозяйству либерала Н. Н. Кутлера и инженера П. И. Пальчинского (который впоследствии входил в состав Временного правительства и продолжал работать в Советской России до своего ареста в 1928 году), он осознавал, что этот вопрос осложнялся тем, что у рабочих не было легальных организаций, позволявших им выбрать своих представителей, — то есть профсоюзов. Тогда ЦВПК выступил с предложением, чтобы в его состав могли войти рабочие. Как выразился функционер харьковского ВПК П. П. Козакевич, отчасти проблема дефицита и инфляции заключалась в том, что наряду с чрезмерным пьянством «наши рабочие, в общем, сильно разбогатели» и что они — «темные, горнорабочий не отдает себе отчета в том, что он делает, он не сознает, что он является тем же воином великой армии, и что без его труда наша армия не может победить врага». И для него, и для других превращение рабочих в политическую силу (против чего, скорее всего, выступили бы Горемыкин и Совет министров) представляло собой важнейший элемент национальной мобилизации России, необходимую основу успехов на фронте и политической стабильности в стране в целом[410].

Эта перспектива выкристаллизовалась в конце лета 1915 года в качестве ключевого элемента и либерально-демократического, и социал-демократического понимания «рабочего вопроса». В его основе лежало убеждение, что наиболее эффективным способом движения вперед была отнюдь не милитаризация, а посредничество. Не признавая права рабочих на избрание представителей и организацию забастовок, власти лишали себя четкого и действенного механизма для улаживания законных претензий, включая проблемы заработной платы и посягательства на личное достоинство, особенно в случае женщин. Кроме того, согласно социал-демократической позиции по этому вопросу, включение выборных представителей от рабочих в состав ВПК позволило бы оживить профсоюзное движение, обеспечить достижение конкретных и понятных целей и тем самым повысить уровень осознания рабочими силы, присущей им как классу, и ее значения для политического и социал-демократического будущего России. (Как мы увидим далее, посредничество стало основой и трудовой политики Временного правительства после того, как Шингарев, Коновалов и прочие фигуры из списка «ответственных» кандидатов на министерские должности, составленного Прогрессивным блоком, пришли к власти в 1917 году.)

Однако здесь скрывались две проблемы, лишь одна из которых к тому моменту была вполне осознана. Было ясно, что между самими рабочими нет единства в отношении того, отвечает ли участие в работе ВПК их социальным и политическим интересам. На заводах явно возрастала поддержка В. И. Ленина и большевиков. Кроме того, при всей затруднительности количественных оценок, в рядах