Читать книгу - "Тревожная жизнь. Дефицит и потери в революционной России - Уильям Розенберг"

и земледелия (преобразованного в октябре 1915 года в Министерство земледелия) начались конфликты по поводу запасов зерна. Сотрудники Министерства путей сообщения не могли прийти к согласию с местным железнодорожным начальством по вопросам тарифов и отправки грузов. Региональные должностные лица — от губернаторов до градоначальников — пытались поставить свою власть и прерогативы выше полномочий особых совещаний и военно-промышленных комитетов. У одного только Главного управления Министерства земледелия на местах уже насчитывалось несколько тысяч агентов, многие из которых прежде работали в региональных земствах[392]. Как подтвердится в 1917 году и впоследствии, было трудно, а во многих случаях и просто невозможно разобраться в относительной иерархии этих властей на местном уровне.

При том что масштабы местных трений, порождаемых всем этим, с трудом поддаются оценке, особенное беспокойство они вызывали у полиции и других чиновников Министерства внутренних дел. Некоторые местные должностные лица министерства не только старались ограничить сферу деятельности особых совещаний, но даже стремились, как подчеркивалось в одном из докладов, «к полной отмене некоторых полномочий председателей Особых совещаний» (курсив в оригинале. — У. Р.)[393]. Возможно, уполномоченным Особого совещания по обороне оказывалось меньшее сопротивление, однако данная проблема вскоре стала повсеместной. Например, когда армейское управление снабжения в начале октября 1915 года не дождалось баржей с зерном, товарищ военного министра назначил своего собственного уполномоченного, чтобы он потребовал отчета непосредственно от местных военных и гражданских властей. Когда на Путиловский завод явился уполномоченный Министерства финансов, чтобы проконтролировать использование средств, выделенных Особым совещанием по обороне, сам Шингарев пожелал узнать, каковы официальные обязанности этого лица и имеют ли они какое-то отношение к выплате частных займов[394]. После того как стало известно, что Министерство земледелия через своих представителей скупило больше зерна, чем могло быть вывезено, и накапливает излишки, другие комиссары попытались воспользоваться своими полномочиями, чтобы отобрать их. В Петрограде и в Москве уполномоченные областных заводских совещаний, подчинявшихся Особому совещанию по обороне, в ноябре 1915 года получили право реквизировать все продовольствие, не доставленное покупателям вовремя, что еще сильнее обострило проблему распределения, но, по крайней мере согласно одному донесению, способствовало более точному соблюдению сроков поставок[395]. Осенью 1915 года в России по-прежнему не имелось какого-либо общего закона о реквизициях. По этой причине уполномоченные особых совещаний, агенты Военного министерства и Министерства земледелия, равно как и местные армейские командиры, самочинно присваивали товары и выплачивали за них компенсацию, создавая то, что некоторые участники этого процесса называли абсолютно хаотической ситуацией[396].

В ряде важных отношений «проблема комиссаров» отражала как успехи, так и риски, связанные с мобилизацией «ответственной публики» осенью 1915 года, что вновь повторится в 1917 году. С одной стороны, создание многочисленных ВПК и расширение полномочий Земского союза и Союза городов было связано с важным процессом делегирования власти из центра на места. С другой стороны, в ЦВПК и новых особых совещаниях нашли выражение противоречивые отношения между отправлением власти на местах, государственными органами, имеющими на это полномочия, и нераздельным авторитетом самого государства, что предвещало грядущие схватки.

«Рабочий вопрос»: милитаризация или посредничество?

Несмотря на то что резолюция Московской городской думы с протестом против роспуска Государственной думы так и осталась неуслышанной, не менее мощная поддержка, полученная последней от других местных дум, знаменовала важный момент в процессе общей мобилизации «ответственной публики». Впервые с начала войны легальные политические протесты, выражавшиеся посредством формальных резолюций местных дум, сопровождались забастовками и демонстрациями протеста, которые было строго запрещено проводить с аналогичными политическими целями. При этом грань между легальными и нелегальными процессами не только была размыта на улицах и на предприятиях, но и публично проведена вдоль четких социальных границ, отделявших рабочих от городских социальных «верхов». То, что дозволялось последним, для рабочих обернулось арестами. В секретном письме Горемыкину от 3 сентября 1915 года военный министр Поливанов писал про «подлые действия нашей полиции, порождающие враждебное отношение к представителям власти и слухи о провокационной деятельности ее агентов, особенно нежелательные в настоящее время… [что] отражается крайне тяжело на боевых действиях нашей армии». Обращаясь к председателю Совета министров и как военный министр, и как глава Особого совещания по обороне, он потребовал, чтобы Горемыкин принял «экстренные меры» для устранения причин рабочих волнений[397].

В этом отношении военный министр с позиций формальной государственной власти вторил точке зрения провинциальных делегатов состоявшегося в июле Первого съезда ВПК, которые добивались непосредственного присутствия рабочих в комитетах всех уровней. По их мнению, не было «более важного вопроса», чем этот, препятствовавший работе ВПК. Следовало перестать относиться к рабочим всего лишь как к объектам мобилизации, что позволило бы использовать их для рационализации производства и снабжения армии оружием[398]. Значение, которое делегаты от местных ВПК придавали этому вопросу, свидетельствовало о сдвиге в отношении этих и прочих активистов к «рабочему вопросу»: в их глазах он перестал сводиться к социальному и политическому сопротивлению, превратившись в общий социал-демократический вопрос привлечения представителей рабочих к принятию решений, связанных не только с военным производством, но и вообще с управлением страной, то есть вопрос, который служил ключевым элементом Большого социал-демократического повествования.

В то же время в правительственных и промышленных кругах «рабочий вопрос» получил совершенно иное наполнение. Вопрос милитаризации частных военных заводов и их рабочих открыто обсуждался уже к 1915 году[399]. Руководители Совета съездов и прочие, впервые громко заговорив о том, что станет принципиальным элементом большевистской военной промышленности в годы Гражданской войны, призывали к мобилизации рабочей силы путем подчинения всех рабочих оборонных предприятий военным правилам и законам. Призванные в армию рабочие должны были получить назначение на свои предприятия и нести воинскую службу на рабочем месте. Обязательными должны были стать три восьмичасовые смены. Властям следовало признать, что подобная милитаризация военного производства была «таким же государственным делом, как и непосредственное участие в военном конфликте». Более того, цель здесь заключалась не только в повышении объемов производства, поскольку милитаризация должна была иметь «крупное значение, если бы на заводах возникали какие-либо волнения. Пока такие опасения не имеют еще реальной почвы, но очевидно вводить эту меру, когда начнутся какие бы то ни было волнения, будет поздно»[400]. Кроме того, милитаризация позволила бы намного шире использовать пленных немцев и австрийцев, особенно в угольных шахтах и железных рудниках[401]. Согласно указам Госсовета, изданным вскоре после начала войны, пленных разрешалось использовать под надзором военных только на таких работах, как расчистка железнодорожных путей после снегопадов[402]. Но уже весной 1915 года комитет, организованный министром путей сообщения Рухловым, указывал, что, хотя к «принудительной работе» следует обращаться лишь в «исключительных случаях», использование труда военнопленных