Читать книгу - "В окружении - Павел Смолин"

— Неудачно, философ.

5

— Начальник.

Яшка сидел на корточках у моего лапника. Было темно, дождь кончился, с веток капало.

— Жорки на посту нету.

Я сел.

— Давно?

— Я пришёл менять в три. Нету. Покликал тихо — нету. — Яшка помолчал. — Винтовка его там.

Третий пост был у той самой вывороченной ёлки. Жоркина СВТ стояла, прислонённая к корням, аккуратно, стволом вверх. Магазин полный. Подсумки висели на сучке. Мешка не было. Скатки тоже не было.

Невесту бросил, подумал я. Значит, не воевать ушёл.

Семён присел у корней, потрогал мох и посветил на него ладонью, прикрыв спичку. Следы шли от ёлки на север, в камыш. Ровно, не петляя. Человек знал, куда идёт.

— Часа три, — определил Семён. — Может, больше. Он и не стоял почти.

Я стоял над винтовкой и вспоминал. Листовки на ветках. Кравчук с мокрой бумажкой, моё «на курево разрешаю». Жорка снимает листовку с можжевельника, складывает вчетверо, ещё раз, застёгивает карман.

Жорка не курил. Никогда, с первого дня. Свой кисет он ещё в июле сменял Яшке на сухари.

— Пропуск, — проговорил я вслух.

Яшка не понял. Семён понял сразу и хмыкнул. Совсем невесело.

Через десять минут у волокуши сидели Горюнов, Лев, Апанас и Семён. Горюнов уже был на ногах: опирался на палку, стоял ровно и злой был по-настоящему.

— Я говорил: табор, — процедил он. — Говорил?

— Табор тут ни при чём, товарищ лейтенант. Жорка с первого дня с нами.

— Тем хуже. — Горюнов стукнул палкой о корень. — Что он знает?

Я стал считать вслух. Сколько нас. Сорок четыре без него, из них тридцать со стволами, пятеро больных, бабы, дети. Два пулемёта, лент полторы. Снайперка. Раненые. Где стоим. И главное: куда идём. Позавчера у костра, при всех, Апанас рассказывал дорогу на восток. Через Глухую мшару, мимо Святого острова, к Случи, к большаку на Слуцк. Жорка мешал кашу в трёх шагах.

— Всё он знает, — подвёл Лев. — Всё, что знает любой из нас.

— Догнать, — Горюнов посмотрел на меня. — Ты быстрый. С Семёном догоните.

— Три часа, товарищ лейтенант. Он уже на дороге. Или у них. — Я помолчал. — А если и догоню — дальше что?

Горюнов не ответил. Смотрел на меня из-под бровей. Ответ знали все четверо, и ни один не стал его произносить.

— Дед. — Я повернулся к Апанасу. — Если не Глухой мшарой, как ещё к Случи?

Апанас курил трубку, прикрыв огонёк ладонью, и долго молчал.

— Есть гать, — проговорил он наконец. — Старая. При царе клали, когда канал строили. Её уж никто не помнит. Брёвна гнилые, где-то нету вовсе. Я по ней лет десять не ходил.

— Пройдём?

— Один пройдёт. — Дед выпустил дым в кулак. — Сорок с бабами и козой — как бог даст.

— Жорка про неё знает?

— Откуда? Я про неё только тебе, вот сейчас.

Горюнов переложил палку из руки в руку.

— Гнилая гать, с ранеными, с детьми. — Он смотрел на Апанаса. — А немец там будет?

— Немец туда не дойдёт, — дед пожал плечами. — Немец туда дороги не знает.

— А Микола?

Апанас вынул трубку изо рта и посмотрел на меня.

— Микола много чего знает. Царскую гать… — Он подумал. — Не должен. Мальцом он туда не ходил. Боялся.

— Уходим царской. — Я встал. — Через час. Лёва, поднимай Вульку. Кравчук пусть грузит всё, что есть, лишнее в бочаг. Ковальского ко мне.

Лев ушёл. Горюнов остался.

— Сомов. — Он опирался на палку и смотрел на СВТ, которую Яшка принёс от ёлки и прислонил к волокуше. — Ты знал?

— Про банки знал. Про это нет.

— Про банки. — Горюнов кивнул. — А командир должен знать и про это.

— Я смотрел.

— Ты смотрел на немцев, Сомов. — Он повернулся и пошёл к своим, медленно, с палкой. — Ты всегда на немцев смотришь.

Не в бровь, а в глаз — я с тех времен и тех войн, где само понятие «перебежчик» было чем-то вроде байки: где-то когда-то, может, и случалось, но сам никто не видел.

6

Семён вернулся на рассвете, когда группа уже стояла на краю гривы: волокуша, носилки, Вулька с узлами, коза на верёвке у Петруся.

Он прошёл мимо всех ко мне, не глядя по сторонам, и присел на корточки. Я присел рядом.

— По камышу шёл, — тихо доложил Семён. — Потом по ручью. Потом сухим, на дорогу, на Телеханы. Не прятался. Шёл, как домой.

— Дошёл?

— Не до дороги. — Семён поднял с земли прутик. — Там у ручья, где брод, сапоги. Немецкие, на гвоздях. Четверо. Пришли с дороги, стояли долго, курили. Окурки втоптаны. Он к ним вышел сам: следы ровные, не бежал. Потом все вместе ушли на дорогу.

Он нарисовал на мокрой земле прутиком круг. Потом рядом четыре овала, пальцы.

— И собака с ними.

Круг вышел большой.

— Та, басовитая, — пояснил Семён. — С мою ладонь лапа.

Он положил рядом с рисунком ладонь. Лапа была с его ладонь.

— Они его ждали?

— Не его. — Семён стёр рисунок подошвой. — Они там до него были. Сидели у брода, смотрели на болото. Окурки вчерашние, размокшие. А он к ним сам и пришёл.

Я посмотрел на север, туда, где за камышом и за ручьём шла дорога на Телеханы. Над болотом стоял туман, низкий, ровный. Ничего не было видно.

Они сидели у брода. Сутки, может, больше. В полутора верстах от нас, с собакой. Смотрели на болото и ждали, кто выйдет.

Вышел Жорка.

— Идём, — я поднялся. — Апанас, веди.

Дед ступил в туман первым. Я пропустил мимо себя колонну: Горюнова с палкой, Ковальского с чемоданом, Нину рядом с носилками Сидоренко, Вульку. Петрусь тащил за верёвку козу, коза упиралась. Мишка шёл за Ганной с топором за поясом и оглядывался на мою винтовку.

Кравчук шёл последним из обоза. Он остановился рядом со мной, раскрыл блокнот и долго смотрел в страницу.

— Пыжова как писать, товарищ командир?

Я подумал.

— Пиши: ушёл.

— Ушёл, — повторил Кравчук.

Записал. Подумал и ниже приписал что-то ещё, мелко.

Я не стал