Читать книгу - "В окружении - Павел Смолин"

— А ты, Горох…

Федотов осёкся. Горохом звали Ваську.

Помолчали.

— Пассажиры, — Мохов поднял кружку с кипятком, — за наших!

Выпили кипяток.

Жорка сидел у котла с черпаком. Мешал. Каша у него не горела, он мешал её, как Кравчук велел, по кругу и ко дну.

— Пассажиры — к котлу, — Мохов повёл кружкой в его сторону, — а провожающих просят покинуть вагоны.

Засмеялся Сериков. Хмыкнул кто-то из загона. Федотов глянул на меня и смеяться не стал.

Жорка мешал кашу. Уши у него стали тёмные.

— Мохов, — позвал я.

— А?

— Подойди.

Он подошёл, ещё улыбаясь. Улыбаться перестал на полдороге.

— Я что говорил? Про смех над теми, кто не едет?

— Так я ж не смеялся. Я пошутил.

— Шутка — это когда смешно всем. — Я кивнул за гриву. — Пан доктор просил ров. Глубокий, по ветру, с присыпкой. Ты его копаешь и ты за него отвечаешь. До выхода из болота.

— Товарищ командир…

— Пан Мохов. — Ковальский поднялся от своего котла и церемонно поклонился. — Поздравляю вас с назначением. Начальник санитарного рубежа — очень ответственная должность. Без вас мы тут все умрём, причём неэстетично.

У костра засмеялись. Теперь все, и Мохов тоже, сквозь зубы. Он взял лопату и пошёл за гриву.

Жорка не засмеялся. Он мешал кашу.

4

— Три банки, — Кравчук стоял передо мной, бледный, с блокнотом в руке, как с повесткой. — Тушёнка. И шоколад. Весь. Тот, что для раненых.

— Когда?

— Ночью. Вечером считал, всё было. Утром нет. — Он понизил голос. — Мешок под голову клал. Значит, с краю вытащили, тихо. Умелые руки.

Умелые руки. Половина группы невольно глянула на Яшку. Яшка лежал на спине, жевал травинку и смотрел в небо.

— Начальник, — протянул он, не поворачивая головы. — Я если б взял, старшина бы и мешка не нашёл.

С этим никто не спорил.

Сериков вернулся от бочага с котелком и остановился. Посмотрел на шалаш, где жила Вулька. Потом пошёл туда.

Мишка сидел у входа и точил топор о камень. Сериков взял его за ворот.

— Ты ночью где ходил?

— Пусти!

— Я видел, ты ночью ходил. Мимо мешков.

— До ветру ходил! — Мишка вывернулся и вскочил, с топором в руке. — Пусти, сказал!

Сериков отступил на шаг и сдёрнул винтовку с плеча. Ганна выскочила из шалаша и встала между ними. Растопырила руки, как курица.

— Отставить. — Я подошёл и встал рядом с Ганной. — Сериков, винтовку на плечо.

— Так он с топором…

— Он с топором с самой Вульки. На плечо, я сказал.

Сериков закинул винтовку. Мишка дышал, как после бега, топор держал перед собой обеими руками.

— Убери, — посоветовал я ему. — Не его рубить пришёл.

Мишка подумал и сунул топор за пояс.

Семён тронул меня за локоть. Когда подошёл, никто не заметил.

— Не он.

— Откуда знаешь?

Семён мотнул головой: пошли.

За гривой, у третьего поста, под корнями вывороченной ёлки, лежали три банки. Пустые, вылизанные. Сверху на них был набросан мох. Рядом в мокрой земле — серебряная бумажка от шоколада, скатанная в шарик.

Третий пост с полуночи до трёх держал Жорка.

Я поднял шарик фольги и развернул. Немецкий орёл, буквы.

— Кравчуку скажешь? — Семён смотрел не на меня, а на болото.

— Нет.

Он хмыкнул и пошёл обратно.

Жорку я нашёл у бочага. Он мыл котёл, долго, тщательно, хотя котёл был уже чистый. Я сел рядом на кочку и положил между нами шарик фольги.

Жорка посмотрел на него. Потом мыл дальше.

— Жора.

— Ну.

— Шоколад был для раненых.

— Раненых нету. — Голос у него был ровный, слишком ровный. — Мохов и тот живой. А я жрать хочу. Все жрать хотят.

— Все. Поэтому и делим.

— Делим. — Он бросил ветошь в котёл. — Тем, кто ездит, — сахар. По два куска. «Вернувшимся положено». А кто не ездит, тот, выходит, и не вернулся? Тому сухарь и черпак. И провожающий.

— Мохов ров копает.

— Ну и что, что копает. Смеяться-то они всё равно будут. Только тихо.

Он вытер руки о штаны и наконец посмотрел на меня.

— Я один раз поехал. Помнишь? Первый раз. Сам вышел, никто не гнал. У ручья лежал с пограничником, тебя охранял, как ты велел. — Он сглотнул. — А потом Лёньку несли. Я за шинель держал. Он вот так был, — Жорка показал рукой, как болталась Лёнькина голова. — И я больше не поеду. Ни за какой сахар.

— Не езди.

— А чего тогда?

— Ничего. Не едешь — копаешь, стоишь на посту, несёшь раненых. Кашу мешаешь. Я это сразу сказал, и от этого не отказываюсь.

— Ты сказал. А они как?

Ответить на это мне было нечего, и Жорка это видел.

— Ещё, — продолжил он тише. — Мы когда к своим? Ты в первый день говорил: обратный билет выправим. Второй месяц выправляем. Склад пожгли, поезд пожгли. А Вульку за наш поезд — того. Эти сидят теперь, коза у них. Это мы им билет выправили?

— Немцы.

— Немцы, — согласился Жорка. — Только поезд-то мы.

Я поднялся. Шарик фольги оставил лежать на кочке.

— Банки я Кравчуку спишу. Ещё раз возьмёшь — пойдёшь к Ганне детей нести. Это не наказание, Жора. Это работа. Кто-то же должен.

Он кивнул, глядя в котёл.

Кравчук выслушал меня молча, с карандашом наготове.

— Пиши: три банки, шоколад. Мыши.

— Мыши, — повторил Кравчук. — Мыши тушёнку не открывают, товарищ командир.

— Эти открывают. Немецкие. С консервным ножом.

Кравчук посмотрел на меня долгим взглядом из-под бровей. Потом записал. «Мыши» вывел особенно разборчиво.

Вечером к Жорке подсел Сашка Лапин. Сашка после хутора ещё держался за рёбра, когда смеялся, но смеялся всё равно часто. Принёс две кружки отвара, одну протянул.

— Знаешь, Жора, у Гегеля есть одна мысль…

— Отстань со своим Гегелем.

— Нет, ты послушай. Это как раз про тебя. Он говорит, что раб, который работает, в конечном счёте свободнее господина, который…

Жорка встал, выплеснул отвар в мох и ушёл к шалашам.

Сашка посидел с двумя кружками. Потом выпил свою.

— Наверное, я неудачно начал, — поделился