Читать книгу - "Доктор Никто - Андор Габор"

— Для того чтобы спокойно пропьянствовать ночью в «Древней Буде», он вечером в восьмом часу вдруг передает по телефону какой-нибудь хилый материалишко, наврет, будто идет по горячему следу исключительно сенсационного происшествия, и этим избавляет себя от необходимости делать то, чего он больше всего боится — собственноручно писать свой репортаж…

— Если ты все это так хорошо знаешь, почему до сих пор ничего не предпринял?

— Только и делаю, что ругаю Сеницеи. Но для газеты в конце концов даже лучше, если его репортажи напишет за него кто-нибудь другой: они и удачнее будут и, если закрыть глаза на вранье крупное, в них все же меньше окажется вранья по мелочам.

— Сеницеи по-прежнему врет?

— Он и после своей смерти еще три года врать будет. Тут уж ничего не поделаешь. Теперь, пока Домахиди в отпуске, я распорядился, чтобы к телефону подходили Шикорский или Ремете. Кто из них окажется на месте, тот и записывает сообщения Сеницеи.

— Справедливое решение.

— Недаром же моего отца звали Соломоном. Увы, в данном случае и моя справедливость не помогла. Ремете просто помешался.

— На чем?

— На своей балладе «Розовая резеда», которую газета «Неделя» публиковала в трех номерах подряд. Может, для того, чтобы показать, что мы тоже, дескать, за поэзию-модерн. А может, потому, что ныне редко кто пишет и отдает в печать длинные баллады, не претендуя на гонорар. От этой поэтической славы у нашего Пала Ремете и свихнулись мозги. Несколько раз я прощал ему, что он в хронику дня пихал какую-нибудь символическую муру, а к телефону подходил не раньше тринадцатого звонка. Но позавчера, когда три или четыре раза подряд он избавил себя от записи репортажа по телефону, выходя из комнаты или делая вид, будто он занят деловой беседой со внештатными, которых я однажды всех до одного повыгоняю из редакции…

— Это ты мог сделать давным-давно!

— Так вот, позавчера подходит Ремете к телефону и нарывается на Сеницеи с его репортажем. Сначала он вопит: «Стенографистка! Стенографистка!», а это уже само по себе глупость, ведь он отлично знает, что в редакции никакой стенографистки отродясь не бывало, а если бы и была, то давно заявила бы, что разучилась стенографировать, лишь бы на нее не валили всю работу. Потом Ремете сам записывает, что передает ему Сеницеи: кто-то поскользнулся и с причала речного трамвая свалился в Дунай.

— Ну и что? — полюбопытствовал Янош.

— Приносит он свою запись…

— Я спрашиваю, что с тем, который упал в Дунай.

— Не все ли равно. Не в этом дело. Приносит Ремете мне свою запись разговора с Сеницеи и говорит: «Вот материал». — «Зачем он мне? — спрашиваю. — Зачем ты навязываешь его мне?» — «Поручи кому-нибудь обработать». — «А ты не можешь?» — «Не то что не могу, а не хочу». — «Пал — говорю я ему, — у тебя что, не все дома?» — «Смешно! — отвечает. — Неужели я так низко пал, чтобы с моим-то литературным именем описывать какие-то идиотские случаи на речных причалах?» Я пытаюсь свести спор к шутке, говорю: «Дорогой Пал, не ты пал, а тот, что на причале стоял». А он говорит, что, мол, это за дурацкие шутки? Я обиделся, говорю ему: «Пал, заткнись и отправляйся писать заметку!» А он мне в ответ: «Не буду и попрошу переменить тон. Неслыханная дерзость, какой-то газетный кули вроде тебя так разговаривает со мной!» Я еще раз пытаюсь урезонить его, говорю: «Не путай „Розовую резеду“ с розой-мимозой, есть, говорю, такая травка-недотрога». Тут он вовсе озверел. Как заорет: «Что ты, серый осел, лезешь со своими копытами в цветник поэзии?! Ты же за всю свою жизнь не написал ни одной литературно грамотной строки, а размахиваешь кнутом, словно погонщик, и лаешь, как унтер, на людей, которых тебе и понять-то не дано…» Это мне-то не дано понять античную музу Шикорского и модерниста Ремете! Ну, я возьми и скажи: «Пал, вот бог, а вот порог. Иди, куда глаза глядят. Хватит с меня твоих творений, в которых тьма орфографических ошибок. Ты их под соусом символизма подсовываешь мне на стол, а я потом сижу и как дурак их исправляю». Это, конечно, не совсем верно: Ремете, пожалуй, самый грамотный сотрудник у нас в редакции. Но я уже тоже завелся. А он мне в ответ: «Плевал я на тебя, у тебя нет права увольнять сотрудников. Никуда я не уйду». И, как видишь, он сидит за своим столом, а я не даю ему работы.

— И из-за этого ты меня сюда вызвал?

— Да. Не сердись, но нужно принять меры. Иначе мне с ними не справиться.

— Пришли ко мне Ремете.

— Я с ним не разговариваю. Но я передам ему.

Прокеш вышел и крикнул из прихожей:

— Йошка!

— Да, господин редактор! — отозвался курьер.

— Скажите господину Ремете, что его вызывает господин главный редактор. (Господин Ремете сидел здесь же, за соседним столом.)

Йошка не понял, почему нужно это распоряжение передавать через него, и, готовый уже что-то сказать по этому поводу, стал крутить один ус, но Прокеш прикрикнул: «Живо!» — и Йошке пришлось подойти к Ремете и спросить:

— Вы слышали?

Ремете отвечал твердым голосом:

— Ничего я не слышал. Этого господина я вообще не слышу.

Йошка пожал плечами: с ума, должно быть, посходили господа. Ну да это их дело.

— Господин редактор Прокеш говорит, что вас вызывают к себе господин главный редактор.

Ремете поднялся и пошел в кабинет главного.

Янош стоял спиной к нему и глядел в окно, думая о том, насколько приятнее было бы сейчас находиться в Лелле, где в этот час обычно совершались прогулки под парусом. И он вдруг и в самом деле увидел перед собой голубую гладь озера, горы на другом его берегу и Эльзу — в черном купальнике, маленькую, стройную, юркую.

Ремете кашлянул, чтобы обратить внимание шефа на себя. Янош обернулся и резко, даже грубо сказал:

— Перед Прокешем извиниться! Понял?

— Простите, но… — начал было Ремете, рассчитывавший, что его выслушают, и он сумеет доказать свою правоту, и только после этого очередь дойдет до извинений.

— Не у меня проси прощения, а у Прокеша, — оборвал его Янош и тут же позвал Прокеша: — Зайди, пожалуйста, на минутку. Ремете хочет извиниться.

И не успел Ремете возразить, как Прокеш был уже в кабинете.

— Берешь назад свои слова, что я газетный кули, серый осел и что у меня нет права увольнять сотрудников?

Ремете молчал.

— Ну! — нетерпеливо прикрикнул Янош.

Ремете не решился противиться.

— Возьму, если ты