Читать книгу - "Пушкинская эпоха: преддверие. XVIII век - Сергей Владимирович Сурин"

и стал медитировать, впав в высокий творческий транс. Наконец во время благодатного сна появился желанный свет, высветивший нужные строки.

Это первый фиксированный случай самозапирания русского поэта и первый случай решения творческой проблемы во сне[115].

С одной стороны, Державин продолжил свои размышления о вечном, начатые в оде на смерть князя Мещерского, с другой – подхватил эстафету от Михаила Ломоносова, который первый заявил о бездонной бездне в оде о Божием величии (при случае великого северного сияния).

Поэт рассуждает о Творце, сотворившем человека, который этого Творца смеет мыслить. Но, если не человек, кто же подумает о Нем? Если это не легкий шантаж, то уж точно напоминание Богу о том, что, даже будучи микроскопической точкой, человек отражает и воспроизводит Его в себе, а значит, не совсем безнадежен. Не ничто.

«Глаз, которым я вижу Бога,– это тот же самый глаз, которым Бог видит меня». (Мейстер Экхарт, жил в конце XIII и начале XIV века)

«Я есмь – конечно, есь и Ты». (Гавриил Державин)

В эти дни Державин стал на Земле дежурным по вечности, отвечая за очередную попытку выразить невыразимое.

Даже если «я червь – я бог» перекликается с английской поэзией того времени, мы все равно считаем эти знаменитые слова державинскими (у Эдварда Юнга в середине 1740-х годов в поэме «Жалобы, или Ночные размышления»: «A worm! a god!– I tremble at myself, And in myself am lost!» (Червь! бог! От самого себя я трепещу и сам в себе теряюсь); кстати, первую маленькую букву в слове «бог» Державин пишет вслед за Юнгом, у которого еще и ироничное выражение «helpless immortal» – беспомощный бессмертный). Гавриил Романович напоминает нам: человек не просто звучит гордо, а имеет эксклюзивную возможность осознать безмерную разность между Богом и собой и стать связью миров и средоточием живущих (дали бы сосредоточиться!).

С чтением этого стихотворения вполне могут возникать проблемы: оно написано в состоянии планового отчаяния, одиночества и полусна. Но и читаться оно должно на том же уровне – подобное познается подобным. Либо не познается.

Ода «Бог» – первое стихотворение на русском языке, которое было активно переведено на европейские языки: на французский[116], немецкий[117], на английский, итальянский, шведский, чешский, латинский, греческий и даже японский.

Особо продвинутые циники шутили (им только повод дай), что, прославив императрицу в оде «Фелица», автор немедленно получил золотую, обсыпанную бриллиантами табакерку с уверенной горстью червонцев и вскоре был приближен к верхним слоям номенклатурной атмосферы с полагавшимися материальными вознаграждениями. Прославив Бога в оде «Бог», автор не получил ничего.

Кроме бессмертия, конечно.

Чтоб дух мой в смертность облачилсяИ чтоб чрез смерть я возвратился,Отец! в бессмертие Твое́.

Гавриил Романович Державин показал, что русский язык пригоден (даже без лексической модернизации) не только для того, чтобы на нем ругать кучера, кричать на крепостных и давать задание старосте.

Но и внятно говорит о Боге, о смерти и о вечности.

Во Франции в год написания Державиным оды «Бог» премьера: в парижском театре «Одеон» поставлена пьеса Бомарше «Безумный день, или Женитьба Фигаро».

Граф Альмавива, Сюзанна и Керубино за креслом. Сцена из 1-го акта. Акварель XIX века

Карьера

В качестве дополнительного бонуса за оду «Фелица» (к золотой табакерке с червонцами) Екатерина назначает Державина губернатором Олонецкого наместничества (первый русский большой поэт был первым поэтом-чиновником). Державин проявляет максимум энергии, работая в Олонецке и Петрозаводске (например, под его руководством была введена первая в губернии казенная больница). Но с кипучей энергией смешиваются бескомпромиссная принципиальность и весьма неуживчивый характер. Гавриил Романович быстро входит в конфронтацию с наместником и генерал-губернатором Тимофеем Ивановичем Тутолминым (кроме поэтического дара у поэта был талант наживать себе врагов на карьерном пути).

Началась традиционная война компроматов.

Самым колоритным компроматом на Державина, дошедшим до Сената, стало «Дело о медведе». У одного из помощников автора «Фелицы» жил дома медвежонок (согласно старинной карельской традиции). Однажды ручной зверь, сбежав от хозяина, увязался за чиновником (также из державинской команды), направлявшимся в зал заседаний. Оказавшись, на беду Державина, в добром расположении духа, чиновник вошел с медвежонком в здание суда со словами: «Встречайте нового судью – Топтыгина Михайла Иваныча». От Державина потребовали немедленного наказания чиновника – Державин отказался, доказывая истцам, что это юмор. Тогда подключившиеся к «Делу о медведе» карьерные враги поэта стали обвинять в государственном преступлении уже самого Гавриила Романовича, который вынужден был составить Сенату объяснительную записку о специфике понимания юмора в северных регионах Российской империи.

Неизвестный художник. Петрозаводск

Так что в мировой истории есть не только конь-сенатор[118], но и медвежонок-судья, появившийся во время работы Гавриила Державина в Олонецкой губернии.

«Я горяч и в правде черт»,– говорил Державин. Став губернатором Тамбовской губернии и разглядев, по старой привычке, огромные хищения в губернской казне (родился бы Гавриил Романович в племени апачей – получил бы имя Зоркий Сокол), он и здесь вошел в конфронтацию с наместником и генерал-губернатором Иваном Васильевичем Гудовичем. И несмотря на благие дела поэта-чиновника в Тамбове (открыл училища и типографию, заложил сиротский дом, больницу, театр…), Черт В Правде был отдан под суд Сената за превышение полномочий, и сидеть бы ему с правдой у рта в тюрьме, если б не заступничество Григория Потёмкина и благоволение императрицы (Черт В Правде – еще одно имя, которое повзрослевший Державин мог получить у апачей).

Мантилья XVIII века

Два года отработал затем поэт в качестве кабинет-секретаря Екатерины II. Был по-прежнему горяч и чертовски правдив. В азарте правдоискательства позволял себе дергать императрицу за конец мантильи(шаль или накидка), так что долго и на этой должности не задержался[119]и был отправлен в отставку. А чтоб не обижался, получил вместе с отставкой орден (Святого Владимира 2-й степени), чин тайного советника и должность сенатора.

После этого Гавриил Романович успел побывать президентом Коммерц-коллегии, в ведение которой входила столичная таможня[120]Державин призывает купечество обратить свои помыслы на восток – к Индии и Китаю – и на запад – к Америке (тем более что Екатерина II помогала финансировать армию Ла Файета, сражавшегося в США).

В самом ярком стихотворении этого периода – «Вельможа» – Гавриил Романович достаточно откровенно и уже совсем не мягко высказался о своих коллегах – чиновниках, вельможах, сенаторах, – с которыми он постоянно сталкивался в ходе государственной деятельности. Неудивительно, что поэт не был популярен в высоких кругах имперской номенклатуры…

«Осел останется осломХотя осыпь его звездами…»(Гавриил Державин. «Вельможа», 1794)

Последний карьерный взлет (вздох) Державина (и это апогей его карьеры) был уже в начале правления Александра I – назначение на должность министра юстиции[121]. И говоря о державинском карьерном взлете, нельзя не отметить удивительный социальный лифт