Читать книгу - "Пушкинская эпоха: преддверие. XVIII век - Сергей Владимирович Сурин"

часы протечь успели, и весь, как сон, прошел твой век…

И если равенство всех перед законом – это недостижимая мечта, то равенство перед смертью – напротив, – главное завоевание Вселенной. Схожие мысли и у Боратынского: смерть как великий уравнитель…

Монарх и узник – снедь червей…(Гавриил Державин)Ласкаешь тою же рукоюТы властелина и раба.(Евгений Боратынский. «Смерть», 1828)

Интересно, что в арсенале у Державина и Боратынского – поразительно сильные поэтические размышления о смерти, тогда как магистр печали Лермонтов (у которого не менее 30 стихотворений о смерти) и национальный гений Пушкин обходились достаточно простыми пассажами (а замечательный край мрачной бездны, о котором поет председатель Вальсингам, Пушкин все-таки мог взять из державинской оды: «скользим мы бездны на краю, в которую стремглав свалимся»).

С другой стороны, Пушкин и Лермонтов вполне достаточно сказали о смерти своей судьбой. В конце концов, наша биография – это наше главное произведение.

«Ода на смерть князя Мещерского» – возможно, лучшее стихотворение на русском языке XVIII века. К тому времени, когда Державин написал его, Гёте сделал первый набросок «Фауста», а вот Бетховен еще только начинал учиться музыке.

Стихотворение, написанное 250 лет назад, живее многих нынешних – заставляет вздрагивать, пугает, поражает. Река времен пока что не смогла утопить державинские слова в пропасти забвения.

Ф. Штифензанд. Фауст

Ода «Фелица» (1782)

О 15-летнем лицеисте Пушкине заговорили в литературных кругах после того, как он прочитал, сам себя не помня, стихотворение «Воспоминание в Царском Селе» в присутствии 71-летнего Державина (это еще одно деяние Гавриила Романовича – сходя в гроб, благословить будущего национального гения). Среди читающей аудитории популярность Александру Сергеевичу принесли, наряду с непечатными текстами (одой «Вольность», посланием к Чаадаеву и эпиграммами), первые опубликованные поэмы (особенно среди женской аудитории).

22-летний Лермонтов стал известен далеко не лучшим своим стихотворением «На смерть поэта» с последовавшей добавкой про жадную толпу у трона.

Титульный лист «Фелицы»

Популярность первому большому русскому поэту Гавриилу Державину принесла ода «Фелица» (Фелица – дочь киргизского хана, помогавшая царскому сыну найти розу без шипов в поучительной сказке о царевиче Хлоре, которую Екатерина II написала для любимого внука Александра).

Как-то за вечерним чаем Державин читал друзьям «Фелицу». По окончании чтения проживавший в том же доме редактор нового журнала «Собеседник любителей российского слова» Осип Петрович Козодавлев[113] сказал: «А дай-ка, Гаврилушка, мне этот список – я Потёмкину покажу; тут же про него забавно сказано – он умный, не обидится». И показал на следующий день за завтраком (давали окорок вестфальский). Григорий Александрович посмеялся по поводу возлежания на бархатном диване (обижаться не стал, чтоб не позорить Московский университет, в котором обучался) и назавтра за торжественным обедом (потчевали рыбой по-астрахански, звеньями) по случаю образования Императорской российской академии (в которой Потёмкин состоял вместе с Державиным) зачитал оду управляющей академией, Екатерине Дашковой. И, наконец, на третий день за ужином (ели плов и пироги) «Фелица» дошла до пункта назначения. «Там про Потёмкина, Орлова, Панина, Нарышкина, Вяземского…– шептала одна Екатерина другой.– Тебе, матушка, понравится!..» Екатерине II ода действительно понравилась, даже очень (как мы бы сказали сегодня – зашло). «Фелица» Державина была напечатана в журнале «Собеседник любителей российского слова» (основанном по инициативе Дашковой). В первом номере. На пятой странице. В мае 1783 года.

В мае 1823 года Пушкин в Кишиневе начнет писать первую главу «Евгения Онегина» – может, она и не получилась бы вечно живой, если бы за 40 лет до этого распорядок дня расслабленного русского дворянина не описал Державин…

А я, проспавши до полудни,Курю табак и кофе пью…(Гавриил Державин)Бывало, он еще в постеле:К нему записочки несут.(Александр Пушкин)

А уж в описании трапез Гавриил Романович стал первым чемпионом русской литературы. Пётр Павлович Каверин был бы точно не прочь дожидаться приятеля за таким столом…

Там славный окорок вестфальской,Там звенья рыбы астраханской,Там плов и пироги стоят…

К. Петерс. Натюрморт с окороком

Впервые в русской поэзии, да еще и в оде, царица изображалась как частное лицо и приватный собеседник, а знаменитые представители государства Российского оказались остроумно вплетены в сатирическую ткань повествования (читателю при этом предстояло угадать, кто есть кто, и лучше всех с ребусами справилась императрица – подчеркнув строки, где описывались ее вельможи, она разослала им экземпляры журнала с «Фелицей», каждому с пометками – «здесь про тебя»; вельможи читали, удивляясь: он и про меня написал!..). При этом иронизировал Гавриил Романович на данном этапе достаточно мягко – сильно никто не обиделся[114].

Жили Державины в доме князя Александра Вяземского в районе Сенной площади. Обедали часто вместе – на хорошие трапезы князь не скупился, а Гавриил Романович не мог отказать себе в пышном чревоугодии. Однажды щедрую трапезу прервал запыхавшийся посыльный с коробкой от императрицы. «Что это?» – удивился Вяземский, когда, вскрыв посылку, обнаружил золотую табакерку, обсыпанную бриллиантами, да еще и с 50 червонцами (князь, слывший неподкупным, внимательно пересчитал деньги) и надписью: «Из Оренбурга от киргиз-кайсацкой царевны Державину». – «У тебя что, бизнес с киргизами? – нахмурился князь. – Почему без меня?» «Нет, это благодарность за стихи, – ответил вознесшийся на седьмое небо Державин. – Государственная премия Российской империи!» «Не может быть, – удивился Вяземский. – Столько денег просто за набор слов в рифму? Чушь какая-то…» Странный этот Державин. Сначала у него миллионы не стыкуются в бумагах, потом червонцы в золотой табакерке приходят от матушки – просто за слова в рифму. Вяземский внимательно смотрел на табакерку. Нравился ему Гавриил Романович все меньше и меньше.

Скоро они расстанутся.

К. Христенек. А. Вяземский

Державина это расставание уже не слишком тревожило. Перед ним расстилалась красная дорожка на поэтический пьедестал – оставалось еще написать о Боге, и можно было основательно располагаться на литературном Олимпе (Львов готов был подсуетиться с проектом олимпийского дворца). Впрочем, нельзя сказать, что все остальное не имело для него значения – карьерный рост и желание воплотить в реальность принципы правдивости, полезности и пышности всегда будут занимать поэта.

Неизвестный художник. Нарва в XVIII веке

Ода «Бог» (1784)

Ода «Бог»

Державин поставил перед собой самую трудную задачу из всего поэтического прейскуранта и пытался с ней справиться предельно честно (по Людвигу Витгенштейну, философы подобны мухе, которая из любопытства залетает в бутылку с узким горлышком, а потом долго, иногда всю жизнь, пытается оттуда выбраться, беспокойно мечась между стеклянными стенками). Будучи не в состоянии в повседневных условиях завершить текст (состоявший в итоге из 11 строф, как и ода на смерть князя Мещерского), Державин, как средневековый мистик, ищет место добровольного заточения и доезжает аж до Нарвы (ближе – мешали). В Нарве на постоялом дворе, где его никто не отвлекал, он снял комнату (без шведского стола и бассейна)