Читать книгу - "Пушкинская эпоха: преддверие. XVIII век - Сергей Владимирович Сурин"

том, что на кухне умело воровали)…» (Михаил Дмитриев)

В девять вечера после молитвы и чтения отрывка из Библии – отход ко сну: вставать-то в пять!

Но не все было так жестко: по субботам и воскресеньям, а также в июле (единственном месяце каникул – как и в Царскосельском лицее) пансионеров у входа принимала радостно свобода в лице мам и бабушек, забиравших своих чад на отдых и усиленное питание.

Особое внимание уделялось выявлению литературного мастерства. Благодаря Прокоповичу-Антонскому учащиеся имели возможность (у лицеистов в Царском Селе такой возможности не было) публиковать свои сочинения и переводы в специально созданном московском журнале. А оттачивали мастерство на собрании воспитанников, первым председателем которого стал Василий Жуковский, окончивший Московский благородный пансион с серебряной медалью.

Но вернемся к Михаилу Хераскову.

Михаил Херасков: итоги жизни

К концу века турбулентность жизни в империи достигла максимума, за неожиданным взлетом у российского дворянина следовало стремительное и болезненное падение. И к началу 1790-х годов только что выровнявшееся положение Михаила Хераскова заметно ухудшилось, особенно после того, как он «продавил» назначение в Московский университет в качестве профессора немецкого языка Ивана Григорьевича Шварца, масона, философа и просветителя. На странные масонские собрания в усадьбе Очаково, принадлежавшей Хераскову, бдительные россияне ежемесячно писали доносы. И уж совсем стало тревожно после заключения в Шлиссельбургскую крепость Николая Новикова (в августе 1792 года).

«Держись на плаву при любой качке»,– учил отчим (главный Непотопляемый Номенклатурный Корабль русской истории Никита Юрьевич Трубецкой).

И Михаил Херасков держался. После очередной смены политических декораций он обращается к новому царю с рядом торжественных од, посвящая Павлу I еще и целую поэму. В ответ по бартеру с царского плеча – чин тайного советника, 600 душ крестьян и орден (а когда-то Симеон Полоцкий был рад получить за оду с царского стола поднос с фруктами – инфляция налицо). В конце пятилетнего Павловского правления опять качнуло: Михаил Матвеевич вдруг отправляется в отставку (царь стал подозрителен и искал врагов, но не там, где они и вправду таились).

Но век Павла недолог, и, вовремя направив приветственную оду в честь его воцарившегося старшего сына, Херасков при скором выходе в отставку (на этот раз 70-летний Михаил Матвеевич уходил сам по состоянию здоровья) удостаивается чина действительного тайного советника, достигнув карьерного неба.

Не чином украшайся боле,Собою украшай свой чин.(Михаил Херасков)

Михаил Матвеевич Херасков написал 20 пьес (проповедуя власть разумного и законопослушного монарха), 10 поэм (Николай Карамзин считал Хераскова ближайшим из предшественников за сглаженный стиль), три больших романа (это был самый большой вклад в XVIII веке, по крайней мере до Карамзина, в становление русской прозы), около 200 стихотворений.

В самой известной (но не самой большой) торжественной героической поэме – «Россиаде» – 10 тысяч строк (с учетом шестистопного ямба это примерно 120 тысяч слогов); в самой большой – «Бахариане» – нагрузка на читателя – 15 тысяч строк.

В пушкинской поэме «Руслан и Людмила» – 4772 строки (при четырехстопном ямбе получается чуть больше 38 тысяч слогов, в три раза меньше, чем в «Россиаде»). В «Евгении Онегине» – 5460 строк, или 46 410 слогов.

В поэмах Херасков, может быть, не столько поэт, сколько архитектор (как и подобает масону – с циркулем). Он неспешно вычерчивает свой город, размечая улицы повествования, главные линии дворцов нравоучений и закоулки отступлений. Читатель в этом случае превращается в археолога: он откапывает этот странный замысловатый город далекого прошлого, то уставая от раскопок и откладывая работу, то вновь возвращаясь к нездешнему выдуманному городу (встреча писателя с читателем превращается в диалог архитектора с археологом)…

Первое издание «Россиады»

Н. Кочергин. Руслан и Людмила

Говорят, что, несмотря на награды, чины и прижизненное почитание (в конце века его уподобляли Гомеру, называли крупнейшим поэтом и посвящали ему эпитафии как живому классику), это был благородный, честный, упорный и скромный (никогда не шил сапоги на заказ) человек. Первый русский поэт, сочинявший вслух, прохаживаясь из угла в угол своего кабинета (так писать стихи будет Пастернак)…

Любимец русских муз (в нем наш Виргилий цвел)Монархов подвиги, дела героев пел:Се вид его лица, души – стихи свидетель,А жизни – добродетель.(Гавриил Державин. «К портрету М. М. Хераскова», 1779)

Херасков обыкновенно очень мало завтракал: кусок редиса, несколько масла и сыра – вот его завтрак… (Юрий Бартенев)

В конце жизненного пути, уйдя в отставку впервые за последние 30 лет без доносов, по собственному желанию (Херасков – рекордсмен эпохи по уходу в отставки и возвращению обратно на службу), Михаил Матвеевич, во-первых, скептически отнесся к идее волшебной силы искусства…

Слишком много в мире изданоИ духовных книг, и нравственных,А сердца не исправляются…(Михаил Херасков. «Бахариана», 1803)

…а во-вторых, задумался о ценности своего пути.

Когда мы начинаем наше путешествие по жизни, мы радостны и оптимистичны – верим, что все сложится наилучшим образом и наши мечты успешно воплотятся в реальность. Когда мы останавливаемся, не в силах продолжать карьерную или творческую гонку, мы с трепетом и волнением смотрим на пройденный путь. Той ли дорогой шли? Так ли все сложилось?

Михаил Херасков, возможно, первым в русской поэзии задается вопросом – переживут ли поэта его творения? На чем он в итоге складывал слова – на песке или на камне? – и ответ его достаточно пессимистичен:

Все, что в мире ни встречается,Тлеет, вянет, разрушается,Слава, пышность, сочиненияСокрушатся, позабудутся…(Михаил Херасков. «Бахариана», 1803)

Его друг Гавриил Державин (Михаил Херасков был одическим другом Державина, товарищем по уходящему классицизму), который, продолжая традиции вольных переводов оды Горация «К Мельпомене», поначалу будет гордиться статусом и званием поэта…

И. Тишбан.  Мельпомена

Так! – весь я не умру, но часть меня большая,От тлена убежав, по смерти станет жить…(Гавриил Державин. «Памятник», 1795)

…но через 21 год придет к тому же малоутешительному выводу:

А если что и остаетсяЧрез звуки лиры и трубы,То вечности жерлом пожретсяИ общей не уйдет судьбы.(Гавриил Державин, 1816)

Впрочем, следующие великие поэты, размышлявшие по эстафете на эту тему, будут более оптимистичны в своих прогнозах на неведомое будущее:

И, как нашел я друга в поколенье,Читателя найду в потомстве я.(Евгений Боратынский)И славен буду я, доколь в подлунном миреЖив будет хоть один пиит…(Александр Пушкин)

Но начал эту удивительную цепочку меланхоличных размышлений о бренности бытия именно Михаил Матвеевич Херасков. Он не возгордился от восхвалений современников, не забронзовел. И личной литературной судьбой показал удивительное свойство времени – переставлять акценты и менять декорации. Только что писатель казался глыбой, живым классиком, российским Гомером, непотопляемым кораблем, уверенно идущим по океану русской литературы…

Да честь твоя пройдет все грады,Как эхо с гор сквозь лес дремуч:Творца бессмертной «Россиады»…(Гавриил Державин. «Ключ», 1779)

…но время делает свой жестокий щелчок, и корабля просто нет (не прошло и 10 лет после смерти поэта, как его стали называть