Читать книгу - "Тревожная жизнь. Дефицит и потери в революционной России - Уильям Розенберг"

администрация которого обязана не только осуществлять контроль над производством, но и «патриотично» удовлетворять потребности членов этого сообщества. Хотя данная идея и не нашла отражения в позднейших концепциях, она давала о себе знать в требованиях рабочих о достойном обращении со стороны мастеров и управляющих. В тайном донесении о сложившемся положении министр торговли и промышленности князь В. Н. Шаховской выражал серьезную обеспокоенность в отношении последствий этих требований. По его мнению, все это, даже без учета вопросов патриотизма, могло вызвать «весьма серьезные осложнения целого фабричного и заводского строя», как это, собственно, и произошло в скором времени[331].

На этом фоне произошла неожиданная эскалация российского забастовочного движения. В начале июня 1915 года, в самый разгар галицийского отступления, прекратили работу более 6 тыс. рабочих-текстильщиков в Костроме. Подобно их товарищам в Москве и Петрограде, они требовали увеличения окладов, однако источником серьезного недовольства, особенно в том, что касалось женщин, были и вопросы личного достоинства. По всему растущему промышленному сектору России женщины постоянно становились жертвами личных обысков и других обид, имевших сексуальную подоплеку. В других отраслях бессистемный призыв рабочих в армию уже привел к тому, что тысячи женщин впервые получили работу. К 1915 году они преобладали не только в текстильном секторе, но и на химических заводах, производящих порох и другие виды взрывчатых веществ. Женщинам нашлось применение даже в крупном металлообрабатывающем секторе, где они заменили призванных мужчин.

Более того, как мы уже отмечали, в отличие от других воюющих держав, в России непосредственно перед началом войны наблюдался многомесячный всплеск трудовых конфликтов и забастовочной активности, пришедшийся на январь — июль 1914 года. В краткосрочном плане причиной волнений служил широкий спектр неудовлетворенных претензий, усугубленных жестоким расстрелом рабочих на Ленских золотых приисках в 1912 году. В общем же в волнениях нашли отражение социальные, экономические и политические проблемы, стоявшие за массовыми забастовками 1905 года и последующими репрессиями. Осенью и зимой 1914/15 года в российских промышленных центрах состоялось лишь несколько забастовок. Все они были связаны в первую очередь с вопросом заработков, все были мирными и все быстро закончились.

Напротив, к экономическим вопросам добавились и социокультурные, как в случае выдвинутого костромскими забастовщиками — как мужчинами, так и женщинами — требования о достойном обращении. Новые акции протеста, состоявшиеся 5 июня, вылились в жестокие столкновения с полицией. «Собравшиеся рабочие направились далее к Зотовской мануфактуре. Там их встретила конная и пешая полиция, которая, бросившись на них, смяла их ряды, но оттеснить от фабрики не могла». Конные полицейские, пытавшиеся расчистить проход к воротам мануфактуры, открыли огонь. 12 человек было убито и не менее 45 ранено. На следующий день требование рабочих о выплате им дополнительных жилищных пособий было удовлетворено, но за счет снижения окладов. Забастовка продолжалась до 10 июня, когда власти объявили военное положение. Те, кого сочли «агитаторами», были арестованы. Впрочем, вскоре разразился еще один открытый конфликт с царскими властями, на этот раз в соседнем Иванове. Город впервые охватила всеобщая забастовка, напоминая о событиях 1905 года. Рабочие заявляли, что испытывают отчаянную нужду. Они требовали повышения заработной платы и отмены новых наценок на продукты питания. В ответ хозяева предприятий немного повысили рабочим оклады и потребовали от торговцев и местных властей снижения цены на хлеб. После этого волнения продолжились в Костроме, охватив затем весь регион. В начале августа полиция снова открыла огонь по демонстрантам, убив 25 и ранив 30 человек[332].

Несмотря на кровопролитие, относительный успех костромских рабочих, добившихся увеличения заработной платы, вдохновлял на продолжение борьбы. Он добавил авторитета вожакам забастовщиков, снова продемонстрировав силу коллективных действий и подкрепив еще свежие воспоминания о событиях 1905–1906 годов и Ленском расстреле. Даже если оценить последствия этих выступлений затруднительно, газеты, а также ведущие фигуры в правительстве и за его пределами открыто связывали их с довоенным рабочим движением. Во второй волне ивановских забастовок участвовало до 25 тыс. человек. Как бы это ни шокировало многих людей, отныне военное насилие было направлено уже не только на внешнего врага или такие подозрительные группы, как евреи. Теперь в основе протестов лежали не только требования о повышении заработков, улучшении условий труда и достойном обращении, но и гнев, вызванный жестокостью властей, — законные экономические забастовки незаметно превращались в незаконные политические. Между тем во второй половине июля новые забастовки состоялись на ряде крупнейших военных заводов Петрограда, включая «Новый Лесснер», Невский судостроительный завод и «Эриксон». Впервые с начала войны демонстративный язык «чрезвычайной нужды» отражался на плакатах рядом с лозунгами «Долой войну!» и «Долой царя!»[333].

Продовольственные проблемы и «бабский» вопрос

Насколько серьезной была нехватка товаров первой необходимости летом 1915 года? Несомненно, первые разговоры о «чрезвычайной нужде» отражали опасения, что война продлится долго, и предвосхищали грядущие проблемы. Тем не менее наблюдавшийся во многих местах дефицит продовольствия и других товаров, а также почти повсеместный рост цен были вполне реальными. То же самое касалось и все большего числа тревог в повседневной жизни простых россиян, как и немцев, австрийцев и союзников России — последствий доселе невообразимых масштабов конфликта. Судя по всему, кое-кто в российском правительстве полагал, что производство хлеба, по данным статистики, выросшее в 1913–1914 годах на 20,4 %, сохранится на приемлемом уровне. Однако уже к началу 1915 года стало ясно, что в 1914 году урожай всех зерновых культур, помимо пшеницы и ржи, существенно сократился по сравнению с прошлым годом, хотя в 1915 году, согласно имеющимся данным, сбор опять вырос, а потом снова упал для всех зерновых, кроме гречихи, в 1916 году[334]. По мнению Ричарда Пайпса, самого видного из современных адептов Большого либерального повествования, рост цен болезненно ощущался в городах, однако сельское население явно выиграло от инфляции. Крестьяне «купались в деньгах»[335].

С формальной точки зрения все эти оценки являются сомнительными по причине низкой надежности данных. Министерство земледелия и Особое совещание по продовольствию то и дело сталкивались с невозможностью собрать точные сведения о площади посевов и величине урожаев. Причины этого очевидны. В условиях регулярного роста цен на семь важнейших видов зерновых в России и сокращения производства промышленных товаров, которые могли бы послужить для крестьян стимулом к продаже хлеба, значительные объемы зерна утаивались или попадали на черный рынок силами «мешочников», иным из которых удавалось добираться до самых удаленных сел, чтобы купить или получить путем обмена имевшиеся у крестьян излишки или сокрытые запасы.

Также нелегко было оценить аппетиты ненасытной армии. Армейские заготовители рыскали по точкам торговли хлебом в пределах всех украинских губерний, входивших в обширную прифронтовую зону. Будучи вооружены армейскими приказами, официальными директивами и гибкостью при установке закупочных цен, обычно они были в состоянии получить все, что им было нужно, невзирая на потребности местного населения. Помимо объективных сложностей,