Читать книгу - "Тревожная жизнь. Дефицит и потери в революционной России - Уильям Розенберг"

Кроме того, язык «чрезвычайной нужды» все чаще находил отражение в прошениях, поступавших в различные министерства и учреждения от людей, описывавших свое «чрезвычайное» и «отчаянное» положение, и новых комитетов, созданных с целью облегчить участь «новых бедных» и оказывать материальную помощь солдатским семьям в дополнение к скромным государственным пособиям. Ходили слухи об утаивании товаров и других безобразиях. В начале июня 1915 года начальник штаба 6-й армии докладывал, что телеграфные сообщения убедили его в продолжающейся массовой отправке в Германию русско-немецкими фирмами и прочими приспешниками немцев продовольствия, кожи, хлопчатобумажных тканей, металлических изделий и других товаров, что «приносит колоссальный вред экономическому благополучию губерний и столиц в смысле вздорожания жизни»[323]. Между тем солдаты на фронте изливали в письмах свое беспокойство тем, что рост цен ставит их семьи под удар. В преддверии летней жатвы «почти в каждом письме» выражалось страстное желание вновь увидеть свою семью и родной дом. Многие мечтали, чтобы война поскорее кончилась и у них появилась такая возможность — военные цензоры нередко трактовали эти настроения как безусловную готовность сражаться до победного конца[324].

К концу весны и началу лета 1915 года и общественные организации, и государственные учреждения по всей стране тоже были завалены просьбами о помощи. «После мобилизации мужа 4 апреля 1915 г. осталась с двумя детьми: 10 и 2 года; остались без каких-либо средств к существованию, и имею лишь весьма незначительную поддержку в получении части жалования моего мужа», — писала в апреле 1915 года в организованный Министерством финансов комитет для оказания помощи солдатским семьям Параскева Никитина, муж которой два месяца назад был призван в армию. Другая просительница писала: «Оставшись после его [мужа] ухода на службу с тремя детьми, мне приходится испытывать крайнюю нужду в жизни ввиду ежедневно возрастающей дороговизны продуктов первой необходимости, ввиду крайне бедственного моего положения». Жена раненого рабочего, после демобилизации из армии неспособного трудиться вследствие физической слабости, вместе с семьей оказалась в «весьма затруднительном положении», поскольку вследствие дороговизны «не только на лечение, но не хватает и на пропитание». Другие, ссылаясь на «чрезвычайную нужду», просили о вспомоществовании хотя бы в сотню рублей. В середине апреля 1915 года думские лидеры получили петицию, подписанную 24 женщинами. Они утверждали, что «умирают от голода», так как вследствие роста стоимости жизни остались без средств к существованию[325].

«Чрезвычайная нужда» на рабочем месте

Весной 1915 года, когда на русские войска в Галиции всей тяжестью обрушилось австро-германское контрнаступление, проявились первые четкие признаки усиливавшегося возбуждения среди промышленной рабочей силы. Уже в апреле Военно-морское министерство в срочной телеграмме предупреждало председателя Совета министров И. Л. Горемыкина, что «недовольство и брожение» на всех петроградских оборонных предприятиях явно производит сильное воздействие на более спокойных рабочих, усиливая опасность беспорядков[326]. Утром 1 мая 1915 года рабочие с главных петроградских военных заводов по случаю праздника вышли на демонстрацию, добиваясь повышения заработной платы. Протестующие оглашали самые разные причины для недовольства. В том числе они выдвинули требование о достойном обращении со стороны мастеров и заводской администрации. Однако в первую очередь волнения были вызваны стремительным ростом цен на товары первой необходимости и продукты питания. Большинство демонстрантов во второй половине дня вышло на работу, но вскоре после этого волна стачек прокатилась по таким заводам, как «Новый Лесснер», Невский судостроительный завод, «Айваз», и другим крупным предприятиям, получившим от государства выгодные военные заказы. Главным требованием рабочих и в этом случае было повышение окладов. То же самое происходило и в Москве. Кроме того, рабочие, в том числе и забастовщики, принимали участие в погромах магазинов, принадлежавших немцам, — «патриотических» акциях, которым не препятствовала полиция. Французский посол Палеолог объяснял эти нападения гневом и унижением, вызванными поражением в Галиции, однако на Красной площади некоторые бунтующие открыто выкрикивали оскорбления в адрес царя. Дело, очевидно, было не только в военных неудачах[327].

Кроме того, отличительной чертой этих забастовок были связанные с ними риски. Организация забастовок и соответствующая «агитация» были строго запрещены, даже если сами забастовки на частных предприятиях разрешались законом. Бастующих могли немедленно отправить на фронт. Впрочем, вследствие того что в начале войны рабочих без разбора призывали в армию, квалифицированных рабочих по-прежнему не хватало, и потому этот риск был просчитанным. Однако забастовки говорили о том, что патриотические настроения, которым так умилялись царские власти в начале войны, уже заметно выдохлись, явно уступая место «непатриотичному» беспокойству за собственное благополучие или благополучие своих близких в противоположность благополучию государства.

Рабочие военных заводов Петрограда и Москвы не были одиноки. На акции протеста против роста стоимости жизни вышли шахтеры Донбасса. В донесении, адресованном Министерству торговли и промышленности, подчеркивалось, что волнения еще не сопровождались прекращением работы и что донбасским горнякам свойственно «особо патриотическое настроение», а стены их жилищ украшены портретами царя и членов его семьи. Протесты были вызваны растущими ценами, слухами и газетными сообщениями о том, что этот рост будет продолжаться. О повышении цен знали даже те, кого называли «малограмотными». Хотя усилиями управляющих требования о повышении зарплаты оставались «довольно умеренными», авторы донесения призывали министерство приступить к немедленной коррекции цен и изысканию способов пресечь их дальнейший рост[328].

Между тем в тайном донесении о волнениях в Москве отмечалось, что рабочие впервые выдвигали требования об устранении непопулярных мастеров и управляющих, в некоторых случаях делая упор на их немецкие фамилии. Не менее тревожным было и то, что рабочие покидали предприятия, отправляясь на поиски доступных продуктов питания и других предметов первой необходимости, и к тому же требовали, чтобы им оплачивали эти отлучки, на которые их обрекали низкие заработки[329]. Лексикон понятий, связанных с нуждой, пополнился еще одним словом — «прогулы»[330]. Рабочие издавна прибегали к прогулам, чтобы избежать наказаний за забастовки, как и к «итальянским» забастовкам, но они не менее пагубно сказывались на производственном процессе, а в некоторых случаях даже откровенно вредили ему, поскольку мастерам приходилось закрывать целые цеха из-за временного отсутствия квалифицированных рабочих. Таким образом, вероятно, были потеряны тысячи рабочих часов. Власти же опасались оспаривать аргумент о том, что эти отлучки были вызваны чрезвычайными обстоятельствами, не желая лишний раз привлекать внимание к теме нехватки продуктов питания и связанных с нею рисков.

По сути, прогулы становились новой мощной формой косвенного протеста и сопротивления. Требование об оплате прогулов наделяло положительным моральным смыслом акт ухода с работы, так как оно предполагало, что управляющие предприятий должны нести ответственность за невзгоды своих наемных работников. Таким образом, здесь мы в какой-то мере сталкиваемся с идеей о предприятии как о «моральном сообществе»,