Читать книгу - "Тревожная жизнь. Дефицит и потери в революционной России - Уильям Розенберг"

политических вопросов войны, при том что передача полномочий из Петрограда на места не могла не способствовать привлечению к нему внимания[359].

При этом затрагивалась еще одна сложная проблема, стоявшая перед военно-промышленными комитетами и российской «ответственной публикой» — а именно тот факт, что дефицит и потери можно было также объяснить некомпетентностью режима и самой армии. Для успешного ведения войны и заботы о воюющем обществе требовались компетентные органы власти и пригодные орудия управления. «Я не знаю… был ли когда-либо в истории пример, — заявил коллегам М. С. Маргулис, известный адвокат и еврей, земский врач и вице-председатель ЦВПК, — чтобы новое вино, влитое в старое мехи, не отдавало бы запахом этих старых мехов»[360].

Таким образом, участие «представителей общественности» в работе ВПК и особенно их содействие формированию сети ВПК являлись важными шагами в сторону более широкого привлечения общества к решению проблем, стоявших перед страной, и обеспечения участия компетентных и ответственных людей в управлении ею. Более того, основание ВПК по всей стране само по себе было радикальной политической реформой, даже если этого не осознавали в центре. Как выразился пламенный Рябушинский, над Россией нависла «страшная опасность». И теперь дело брали в свои руки ответственные люди. «Мы спасем Россию, — заявил он. — Мы сделаем великое дело»[361].

Прогрессивный блок и вопрос самодержавной власти

Именно в контексте «патриотического беспокойства» по поводу дефицита, военных потерь и деятельности ответственной публики на местном и общероссийском уровне следует оценивать наиболее известное политическое событие тревожного лета 1915 года: попытки усилить роль Государственной думы в управлении страной, предпринятые после открытия новой думской сессии в августе, и объединение более половины ее депутатов в так называемый Прогрессивный блок. После короткой специальной сессии в самом начале войны российскому законодательному органу было позволено собраться всего один раз — на однодневное заседание в январе 1915 года. В начале июля царь под сильным нажимом дал согласие на созыв думской сессии по случаю первой годовщины объявления войны. Помимо этого, внушали оптимизм несколько перестановок в Совете министров. Крайне непопулярный военный министр В. А. Сухомлинов был снят с должности, министр внутренних дел Н. А. Маклаков подал в отставку, а с назначением А. А. Хвостова министром юстиции и А. В. Кривошеина, занимавшего должность Главноуполномоченного по землеустройству и земледелию, министром земледелия, казалось, было сформировано, оправдывая надежды определенных кругов, ядро умеренного крыла кабинета. Вновь созванная Дума в качестве одного из своих первых шагов совместно с Советом министров утвердила создание еще трех особых совещаний: по транспорту, топливу и продовольствию. В их состав, как и в состав Особого совещания по обороне, наряду с членами правительства должны были войти видные общественные фигуры. Как подчеркивал Родзянко, в этом отражалось «тесное сотрудничество» между властями и «общественными силами» России[362].

Однако неприязнь Николая II к Думе едва ли уменьшилась. Отчасти в ответ на ощущение необходимости срочных мер, порожденное галицийской катастрофой, но главным образом потому, что он с самого начала считал своим священным долгом вместе с верными ему солдатами отправиться на фронт, царь взял на себя командование армией, покинув политику и ненавистную Думу ради морального утешения на поле боя. При этом многие считали, что 47-летнему Николаю не хватает ни знаний, ни темперамента для такой роли. Совет министров в целом выступал против этого. По сути, царь поставил если не судьбу своего правительства и трехвековой династии Романовых, то свою собственную судьбу в зависимость от готовности и способности своих солдат сражаться. Царь отбыл на фронт в день возобновления работы Думы, демонстративно выразив к ней неуважение.

Между тем в ходе подготовки к созыву Думы ее ведущие политические фигуры пытались придумать, как им убедить царя назначить министров, которые были бы ощутимо более компетентными. Рябушинский, Коновалов и кадеты как центристского, так и левого толка совместно с умеренными социал-демократами добивались расширения роли Думы, точнее — наделения ее правом ратифицировать министерские назначения. Благодаря этому конституционному изменению правительство сделалось бы ответственным перед Думой, как в Англии. Осознавая, что политический авторитет Думы по-прежнему был в лучшем случае непрочным, П. Н. Милюков и другие правые деятели стояли на том, что требуются не конституционные изменения, а административная и бюрократическая реформа, которая положила бы конец ненормальным взаимоотношениям, как выразился вождь кадетов, между властью и российскими общественными силами[363]. По его мнению, России было нужно не правительство, по конституции ответственное перед Думой, а правительство из ответственных министров, на которое могли бы полагаться Дума, российские общественные организации и страна в целом.

Вместе с Родзянко и Гучковым кадеты сформировали в Думе большинство на платформе конкретного набора политических требований. Они призывали помиловать и вернуть из ссылки тех, кто был обвинен в политических и религиозных преступлениях, положить конец всяким религиозным гонениям, отменить дискриминационные антиеврейские законы и немедленно составить законопроект о польской автономии (все это будет немедленно осуществлено после отречения царя в 1917 году). Составленный ими список потенциальных министров был опубликован в газете Рябушинского «Утро России». На пост главы правительства прочили председателя Думы М. В. Родзянко, на должность министра внутренних дел — А. И. Гучкова, на должность министра иностранных дел — П. Н. Милюкова. Также в список попали почти все те, кто пришел к власти позже, в 1917 году. После открытия думской сессии программу Блока поддержали 300 из 430 депутатов[364].

По сути, выступление Прогрессивного блока являлось согласованной попыткой изменить место царского государства по отношению к Думе и к стране в целом. В ходе событий, последовавших за революцией 1905 года, он представлял те круги в составе правительства и за его пределами, которые полагали, что в интересах российского государства — привлечь общество к борьбе с угрозами, явным предвестьем которых служили социальное недовольство и российский радикализм. Образцом — с точки зрения как укрепления авторитета монархии, так и социально-экономического развития страны — при этом служила Великобритания. Оппозицию Прогрессивному блоку составляла сплоченная группа «официальных консерваторов», как называл их Дэвид Макдональд, самым видным членом которой был долгое время занимавший должность министра внутренних дел П. Н. Дурново. Последний в своей знаменитой записке, поданной в феврале 1914 года, призывал царя отказаться от альянса с Англией и Францией и вместо этого объединить силы с Германией и Австрией, ближайшими экономическими партнерами России и ее естественными политическими союзниками в деле защиты самодержавной власти[365]. Понятно, что Николай II и И. Л. Горемыкин, отвергнув аргументы Дурново, которые получили широкую известность в правительственных кругах, исходили из убеждения, что Прогрессивный блок наряду с участием общественных деятелей в работе ВПК и особых совещаний, не укреплял, а ослаблял воюющее государство и нес с собой тот самый риск возобновления пагубной революционной активности, которую предсказывал Дурново. Тем не менее политические возможности момента, отражавшиеся в Прогрессивном блоке, были