Читать книгу - "Тревожная жизнь. Дефицит и потери в революционной России - Уильям Розенберг"

не пожелал его вводить, согласившись с министром внутренних дел Н. А. Маклаковым, что такая мера может спровоцировать волнения среди рабочих[306]. Под нажимом со стороны военного командования правительство вместо этого рассмотрело вопрос об учреждении при Военном министерстве Особой межведомственной конференции по вопросу о милитаризации производства и присвоении рабочим и администраторам статуса воинской службы, хотя первые реальные шаги в этом направлении были предприняты только спустя пять месяцев, после галицийского разгрома[307].

Пренебрегая военной промышленностью, правительство и армейское командование в то же время предприняли меры для снабжения армии продовольствием и кормом для лошадей. В соответствии с новыми правилами и приказами на свет появился небольшой легион из местных должностных лиц, имевших полномочия на заготовку зерна и овса. Поскольку их главной задачей было накормить армию, они не были обязаны думать о том, как их закупки могут повлиять на доступность продовольствия для местного населения. Кроме того, они не особенно утруждали себя вопросом перевозок. В то же время от фронтовых командиров ожидалось, что они сами позаботятся о пропитании для своих частей. После того как выяснилось, что закупки не обеспечивают армейских потребностей, по указу от 8 декабря 1914 года командующие военными округами получили расширенные права на то, чтобы в случае крайней необходимости проводить реквизиции на территориях, подконтрольных военным властям[308]. Неудивительно, что реквизиции вскоре стали обыденностью и даже нормой по всему фронту, вне зависимости от того, насколько неотложными считали эти мероприятия сами командиры.

В то же время общая ответственность за обеспечение продовольствием и прочими невоенными товарами за пределами прифронтовой зоны была возложена на А. В. Кривошеина, Главноуправляющего землеустройством и земледелием. Позднее он стал министром земледелия и ошибочно полагал, что созданная им система работает хорошо[309]. Кривошеин считался многими одним из самых либеральных и компетентных людей в правительстве. Он имел тесные связи с такими депутатами Думы, как А. И. Шингарев, такими либеральными промышленниками, как масон и лидер партии прогрессистов А. И. Коновалов, которого в 1917 году назначили министром торговли и промышленности, и такими вождями Земского союза и Союза городов, как князь Г. Е. Львов, который после Февральской революции стал министром-председателем Временного правительства. Под руководством Кривошеина из чиновников Министерства земледелия было сформировано Главное управление с отдельными подразделениями, занимавшимися зерном, мясом, рыбой и овощами. Его сотрудники были уполномочены закупать соответствующие товары в кредит непосредственно у местных производителей[310]. Однако, как продемонстрировали два ведущих специалиста по этой теме, сама эта задача вскоре вывела чиновников ведомства Кривошеина в «первые ряды» бойцов на еще одном важном российском фронте — том, где шла борьба за заготовки продовольствия и его распределение. Совет министров намеревался решить проблему снабжения продовольствием такими административными и законодательными мерами, которые шли вразрез с усилиями военных в этой сфере и к тому же наверняка осложняли вопрос поставок по мере роста дефицита[311].

Дело обстояло таким образом отчасти потому, что и военные должностные лица, и местные министерские агенты по заготовкам были вправе устанавливать закупочные цены на зерно. В категорию «зерно» входило семь различных видов продукции, включая пшеницу, рожь и овес. В сентябре 1914 года Совет министров постановил, чтобы поставки всех военных товаров, включая продовольствие, осуществлялись на основе «нормальных цен на продукты и товары». Впрочем, отныне какого-либо четкого соотношения между «нормальными ценами» и себестоимостью уже не существовало. Цены могли существенно различаться от местности к местности. Поэтому закупочные цены, установленные армейскими должностными лицами, зачастую были ниже тех, какие были готовы платить купцам или продавцам другие покупатели. Неудивительно, что торговцы все чаще утаивали хлеб и прочие продукты питания с целью их продажи на сторону[312]. Однако твердые цены не устанавливались вследствие непрактичности этой меры, так как в разных местах цены были разными. Верховное главнокомандование уже в октябре 1914 года уведомило председателя Совета министров И. Л. Горемыкина, что в случае установления твердых цен местными агентами ведомства Кривошеина это сильно осложнит заготовки, производимые армейскими командирами. Кроме того, представители Верховного главнокомандования выражали опасения, что рост спроса на хлеб и неурядицы на транспорте вообще сделают нормальное снабжение армии невозможным[313].

И хотя эти первые признаки инфляционного давления уже посылали тревожный сигнал, правительство было еще не готово к всестороннему рассмотрению вопроса о твердых ценах. Одной из причин, опять же, было то, что совокупные оценки производства зерна за 1914 и 1915 годы не содержали указаний на серьезный дефицит. После того как вывоз зерна за границу был приостановлен, а летняя жатва 1914 года завершилась, Кривошеин и его подчиненные ожидали, что в случае недолгой войны армейские потребности можно будет удовлетворить без серьезного ущерба для внутреннего рынка. Спустя год с лишним он полагал, что проблема с поставками продовольствия порождена в первую очередь расстройством транспорта[314].

Между тем в начале января 1915 года Министерство внутренних дел получило петицию от региональных губернаторов, обеспокоенных ростом дефицита. Они требовали, чтобы в порядке гарантии достаточного снабжения продовольствием подчиненных им губерний их агенты получили право реквизировать хлеб у торговцев-спекулянтов, скрывавших его, чтобы позже перепродать по более высоким ценам. (Сообщения об этом готовились для публикации в печати, но не пропускались цензорами[315].) Более того, поначалу откровенные реквизиции вместо поставок по контрактам, заключенным с представителями армии, все еще были относительной редкостью вдали от линии фронта. В глазах неуступчивых торговцев угрозы реквизиций хватало, чтобы не тянуть с продажей. Однако проблема снабжения не исчезала, и, помимо того что реквизиции делались обыденностью, связанные с ними практики, включая оплату реквизированного товара, вполне предсказуемо становились все более жесткими. При этом поблизости от фронта непосредственные потребности солдат все чаще удовлетворялись путем откровенных конфискаций, поскольку задержки с поставками и транспортные проблемы вынуждали искать альтернативу. Официально могли быть конфискованы — то есть отобраны без компенсации — только товары, брошенные сбежавшими хозяевами. На практике же грань между покупкой и конфискацией во многих городах и торговых центрах была очень тонкой или вовсе исчезала — по крайней мере, так утверждали некоторые озлобленные торговцы. В австрийской Галиции русские командиры прибрали к рукам столько товаров, что некоторые беспечно сообщали об отсутствии возможности хранить их или заплатить за них. Эти командиры считали, что в этом отношении поступают правильно, поскольку подозревали, что эти товары — продовольствие, хлопчатобумажные ткани, кожа и даже такое сырье, как каучук, — в громадном количестве нелегально переправляются в Германию, что наносит сильнейший ущерб не только делу обороны, но и общему экономическому благополучию России. Их гнев быстро обратился на железнодорожников, которых подозревали в сговоре с евреями-спекулянтами[316].

Затруднительно сказать, насколько распространенными эти трения были уже летом 1915 года или в какой