Читать книгу - "Тревожная жизнь. Дефицит и потери в революционной России - Уильям Розенберг"

тоже сплошь и рядом оборачивалось проявлениями глубокого и уродливого антисемитизма, которым было повально заражено и армейское командование, и само правительство.

По словам В. Э. Грабаря, известного знатока международного права, в июле 1914 — мае 1915 года прикомандированного Министерством иностранных дел к армейской ставке, все без исключения говорили там не о «евреях», а о «жидах». За утренним чаем представители ведомств, занимавшихся дипломатией и гражданскими делами, вели разговоры об «искоренении» евреев в Галиции, об их массовом выселении в Австрию и о тотальной конфискации еврейских земель[288]. Собственно говоря, таким образом порождалась оправдывавшая саму себя предвзятость, противостоять которой было чрезвычайно трудно. Солдаты-евреи, служившие в русской армии, в попытке скрыть от цензоров свои настроения писали на идише русскими буквами либо на русском еврейскими буквами. «Евреи же, — отмечал один цензор, — больше чем кто-либо, стремятся обойти военную цензуру в письмах: часто встречаются условные, по-видимому, выражения, часто в виду запрещения писем на еврейском языке пишут такое по-еврейски же, но русскими буквами»[289]. В ноябрьском приказе Верховного главнокомандования евреи объявлялись «надежными союзниками врагов России». После взятия Львова там и в соседних городах были развешаны плакаты, предупреждавшие евреев, что верховный главнокомандующий «в видах обнаружения шпионажа евреев приказал брать заложников, к которым будет применяться наказание (смертная казнь через повешение)» и что «за каждого пойманного шпиона-еврея будут ответственны два заложника»[290]. Вскоре после этого Янушкевич приказал выселить евреев из всей зоны военных действий, уполномочив командиров на местах депортировать целые общины, если кто-либо из их членов будет заподозрен в шпионаже. Весной и летом 1915 года взятие заложников в еврейских общинах, находящихся в зоне военных действий, производилось с официального одобрения. В сентябре Янушкевич был снят с должности начальника штаба, но его приказы оставались в силе вплоть до Февральской революции[291].

Армейская политика на фронте и в прилегающей зоне, шла ли речь о конфискациях ради решения проблем со снабжением или о выселении «нежелательных элементов», обернулась для местного населения хорошо отраженной в документах катастрофой еще до галицийского наступления. Опустошение еврейских поселений — «достойное наказание» за их проавстрийские настроения — ломало не только жизни людей, но и местную экономику. Изгнание помещиков немецкого происхождения разрушило систему поставок зерна и практически сорвало сев озимых. Реквизиции запасов хлеба повлекли за собой хаос на местных и региональных рынках. Более того, в 1915 году, по мере того как растягивались русские линии снабжения, а на выручку австрийцам начали прибывать немецкие части, ситуация стремительно ухудшалась. Вдоль всего фронта и в прилегающей прифронтовой зоне войска вместо упорядоченных конфискаций занимались уже откровенными грабежами. Один солдат писал: «Мы находимся в Австрии и несколько дней пьянствуем: пьем вино, коньяк и пиво, и это нам ничего не стоит, т. к. просто грабим… Население говорит, что немцы, заняв поселок [за] три недели, не сделали того, что сделали наши солдаты за один день… Воровство повсюду поголовное, солдаты обделывают один другого вовсю. Обозные продают хлеб, чай, сахар, а мы сидим голодные… Солдаты сильно мародерствуют». Другой выражал глубокое сочувствие местному населению, которое страдало не менее сильно, чем войска, причиной чему были «чрезвычайно жестокие меры конфискации». (Пэрс о тех же войсках писал, что они обнаруживают «сильное сходство с большинством покоренного населения»[292].) В условиях, когда растянутые русские армии были не в состоянии содержать в порядке линии снабжения, военная дисциплина во многих местах совершенно расстроилась. После того как на смену наступлению в Карпатах, застопорившемуся в апреле 1915 года, в начале лета пришел полный разгром, русские войска хватали все, что подвернется, в селах, через которые они проходили, прежде чем сжечь их дотла. Страх, паника, отчаяние и лишения становились катализатором для жестокого хаоса и безобразий, сопутствовавших Великому отступлению. Командиры на местах по сути перестали кому-либо подчиняться.

Все местное население в прифронтовой зоне подвергалось ужасным страданиям по мере того, как в 1914–1915 годах разворачивалась война на Восточном фронте, но ни одной группе не суждено было вынести больше, чем евреям. Российские общественные деятели, еврейские лидеры и даже некоторые представители правительства поднимали этот вопрос уже весной 1915 года. В июне еврей М. М. Винавер, бывший депутат Думы и видный член ЦК кадетской партии, на многолюдной партийной конференции выступил с подробным докладом о «чрезвычайных правительственных репрессиях в отношении всего еврейского населения». Еврейские активисты в рамках новой, специально созданной организации начали систематически собирать информацию о нападениях на евреев и их выселении из Польши и Галиции. Многие из этих сведений попали в «„Черную книгу“ российского еврейства», составленную выдающимся историком С. М. Дубновым и впоследствии опубликованную в журнале «Еврейская старина»[293]. Как утверждал Винавер, с учетом волны обвинений, повсюду возводившихся на евреев, едва ли было возможно, чтобы Верховное главнокомандование не осознавало зла, причиняемого всему еврейскому населению, и его воздействия на тысячи солдат-евреев. По мнению его консервативно-либерального коллеги В. А. Маклакова, известного юриста, брат которого был министром внутренних дел, никакие случаи еврейского шпионажа не оправдывали того, чему подвергалось еврейское население России[294].

Разумеется, во многих местах наряду с евреями страдали и неевреи, особенно беженцы, спасавшиеся от насилия. Более того, порой между насильственно выселенными и беженцами было трудно найти различие. Евреев порой безжалостно грузили в товарные вагоны или на открытые платформы и отправляли в Киев и другие города в глубине страны. В некоторых местах они становились жертвами новой волны погромов, прокатившейся летом и в начале осени 1915 года. Согласно Лору, местные жители, солдаты и даже казаки порой брали евреев под защиту, но во многих местах армия попустительствовала погромам[295]. И дороги, и железнодорожные линии были запружены беженцами разного происхождения, иногда самовольно захватывавшими пустые товарные вагоны. К моменту окончательного завершения долгого отступления из Галиции в сентябре 1915 года с родными местами расстались, либо вынужденно, либо по своей воле, несколько миллионов царских подданных. Думские лидеры усматривали в жестокости армии по отношению к толпам отчаявшихся людей свидетельство некомпетентности режима[296].

Специалист по истории экономики Питер Гатрелл в своем превосходном исследовании призывает не видеть в беженцах беспомощных и пассивных страдальцев, в какой бы степени они ни были жертвами неподконтрольных им обстоятельств[297]. Тем не менее, когда русские в конце 1914 года оставляли Лодзь, численность еврейских и польских беженцев могла превышать 100 тыс. человек, даже если многие из них покидали зону боевых действий добровольно. Как отступление армии из тех краев, так и последующий ее отход из Галиции, Варшавы и всей Восточной Пруссии в 1915 году имел самые пагубные последствия для гражданских лиц всех национальностей, но в первую очередь для евреев. В отсутствие нормального питания и медицинской помощи исход на восток обернулся настоящим кошмаром: